Памяти отца
Sep. 5th, 2005 08:17 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
kototuj16 сентября исполнится пять лет с того дня, как не стало моего отца, Михаила Григорьевича Эфроса.
В память о нем - этот постинг, отрывок из маминой повести "Вторая жизнь", которая напечатана в последнем номере журнала "Звезда".
"…Миша родился и вырос в еврейской семье, в паспорте у него красовалось не вполне приличное по тем временам слово «еврей», которое обычно произносилось полушепотом, а официально звучало как «лицо еврейской национальности». Внешность его ни у кого сомнений вызвать не могла. И он очень рано познакомился с тем, что значит быть в нашем государстве этим самым лицом…
Началось это в Горьком, куда они с матерью эвакуировались в сентябре 1941 года – уже через Ладогу. Черноволосый и темноглазый восьмилетний мальчик с длинным носом, одетый в брюки гольф и сандалии на ремешках, сразу привлек к себе внимание местных мальчишек – босоногих и в клешах. На новенького, впервые робко вышедшего во двор, тут же накинулась ватага с криком «Бей жиденка!»
Домой он пришел в тот раз зареванный, в синяках, на новеньких гольфах зияли дыры, из носа текла кровь. На вопросы перепуганной матери угрюмо ответил одним словом «подрался». И получил выговор. С тех пор он дрался каждый день, зверея, так что в глазах белело от ярости, пуская в ход не только кулаки, но и ноги, и зубы. И довольно скоро прозвище «Мишка-жид» сменилось на – «Мишка-псих». А через пару месяцев, победив в нескольких драках, проведенных уже по правилам – не все на одного, а один на один с вожаком дворовой стаи и не до потери сознания, а до первой крови, так вот, победив главного хулигана Генку Кожанова, Миша быстро с ним подружился, и национальная проблема во дворе больше не возникала. Он стал своим – брюки гольф сменились на клеши, девчоночьи сандалии были заброшены, а тут уже и зима пришла, так что мать выменяла что-то из привезенного из дома на подшитые валенки.
Мать служила учетчицей на макаронной фабрике, работала по сменам. Боясь, что ребенок совсем отобьется от рук, отдала его в детский дом, где он должен был проводить весь день, только ночевать возвращался домой. В детском доме повторилась та же история, что во дворе по приезде – и с тем же результатом: ожесточенные драки, после которых Ленинградский Мишка с длинным носом стал местным авторитетом – дрался, как надо, и ни разу не пожаловался училке.
Он рос без отца, родители разошлись, когда Миша был совсем маленьким, так что отца помнил только по фотографии. Мать никаких отношений с ним не поддерживала, так что Миша даже не знал, где он и кто. Одним из самых тяжелых детских его воспоминаний был эпизод, когда в Горьком в школе учительница дала всему классу задание – написать письмо отцам на фронт. Миша письмо написал и даже придумал адрес несуществующей полевой почты. А часть с таким адресом оказалась как раз существующей, и оттуда через некоторое время в школу пришел ответ, что никакого Григория Эфроса в ее составе не было и нет. Учительница заставила Мишу встать и объяснить, почему он не знает адреса отца. Он, побагровев, молчал. Тогда учительница отругала его за вранье. С тех пор он старался по возможности не врать никогда. Лучше просто ничего не говорить. Между тем, отец его действительно воевал, только мать не знала – где. А если бы и знала, не сказала бы. Не хотела она, чтобы сын переписывался, встречался, вообще имел какие-то отношения с человеком, который его бросил. Это был ее сын – и все! Она и от алиментов отказалась.
Встреча произошла совершенно случайно - много лет спустя, когда Миша был уже взрослым человеком, кандидатом наук и занимал должность и.о. Главного инженера завода. Вдруг, несмотря на «пятый пункт», его решили послать в командировку в Польшу. Потребовалось заполнять анкету, указав, в числе прочего, где живет и работает отец, а если он умер, где похоронен. До тех пор мать всегда говорила Мише, что он… видимо, погиб на фронте. Но тут дело было серьезным, и она призналась, что отец жив, живет в Ленинграде. После чего, узнав в справочном бюро адрес, отправилась выяснять, что делает сейчас ее бывший муж. Идти к нему теперь ей было не противно – напротив, было чем гордиться: сама, одна вырастила сына, он – кандидат, начальник и едет в заграничную командировку. В Польшу, кстати, Мишу не пустили, объяснив ему, что там сейчас для лиц еврейской национальности неподходящая обстановка, что было правдой. Но с тех пор он знал, что отец его вышел на пенсию и живет где-то на проспекте Маклина (сейчас это Английский проспект). Впрочем, никакого желания встречаться с ним не было – мать категорически не хотела этого, повторяя: «Если бы ему было интересно, он сам бы давно тебя отыскал. А ему наплевать». Вскоре ее поход к отцу забылся, а в самом начале семидесятых мы как-то шли с Мишей по улице Декабристов, я, помнится, купила в уличном ларьке килограмм сахарного песку, стоивший тогда 94 копейки, продавец не дал мне с рубля сдачи, чему я не воспротивилась, и мы пошли дальше. И вот неподалеку от проспекта Маклина я показала Мише на высокого старика, идущего нам навстречу. И сказала: «А, может, это твой папаша. Он ведь где-то здесь живет». Миша взглянул на старика и покачал головой: «Не похож. Я же помню, у матери в альбоме есть фотокарточка…» И добавил, подумав: « Уж если кто и похож, так тот продавец, который не дал тебе сдачи за сахар…. Вообще-то он очень похож». Я тут же вернулась обратно и, извинившись, спросила продавца, как его зовут. Он, дескать, очень похож на одного знакомого, может, брат? «Меня зовут Григорий Исаакович Эфрос», – заявил тот. Я снова извинилась – ошиблась, у знакомого другая фамилия, и, подбежав к Мише, стоявшему в стороне, торжественно сообщила ему: «Он твой папа! Иди, обнимайся!» Но Миша не двинулся с места – мать не хочет этого, и он не будет ее обижать. И, в самом деле, - если бы отцу это было нужно, он нашел бы сына сам.
Позднее мы как-то издали показали того старика нашей дочке, которой тогда было лет одиннадцать. Старик сидел в том же ларьке на улице Декабристов, торговал мороженым. Подойдя к нему, дочь спросила: «Дедушка, как вы думаете, как меня зовут?» « е знаю, деточка», - ответил тот. И тогда она громко объявила: «Меня зовут Елена Михайловна Эфрос!» Были слезы, объятия, новоявленный дедушка угостил внучку мороженым. Бесплатно! И просил передать номер его телефона отцу, он хочет все объяснить, он ни в чем не виноват перед сыном – мать сама отказалась от помощи и запрещала ему приходить и видеться с ребенком. Однако трогательной встречи не произошло – Миша по-прежнему не хотел огорчать мать. Дочь наша у Григория Исааковича несколько раз бывала, видела его фотографию – в солдатской гимнастерке с орденами и медалями, рядом конь, с которым он дошел до Берлина.
Эту историю я, изменив некоторые детали, описала потом в своей повести «Треугольник Барсукова». Теперь Григория Исааковича, как и Мишиной матери, давно уже нет на свете.
Но вернусь в военные годы, в Горький.
Весной, в ледоход, Миша с Генкой Кожановым лихо катались на льдинах. Однажды Генка, прыгая с одной льдины на другую, свалился в воду и был вытащен Мишкой. После чего объявил, что Мишка его друг на всю жизнь и ознаменовал это, сделав на руке друга татуировку – букву «М». Летом они всей оравой носились по Горькому, делая набеги на рыночных торговцев. Мишка был своим – говорил с нижегородским акцентом, мог переплыть Оку, мог, если надо, дать в морду. Но уважали его не только за «боевые качества» – он много читал и часто рассказывал ребятам разные истории с продолжением, иногда придумывая для привлекательности что-то от себя.
Таким он вернулся в Ленинград после войны. Здесь тоже пришлось подраться, отстаивая свою честь – одноклассникам из приличных семей окающий деревенский хулиган в клешах пришелся не по вкусу, да и учился он плохо, так плохо, что вскоре понял – за классом ему не угнаться, он не понимает половины из того, что говорят учителя. Тогда он вообще перестал ходить на уроки. Чинно отправлялся по утрам из дома в школу с портфелем, но - не на урок, а в школьную библиотеку, где проводил по шесть часов, читая подряд, без разбора, Стивенсона и Жюля Верна, Конан Дойла и Чехова, Луи Буссенара и Гоголя, Писемского и мифы древней Греции. Память у него всю жизнь была феноменальной, многое из прочитанного тогда он помнил всю жизнь. Конечно же, к ужасу матери, его оставили на второй год, но с тех пор занятия в школе пошли уже нормально. Хотя начались с драки.
Первого сентября второгодника Михаила Эфроса посадили за одну парту с невысоким, белокурым, чистеньким мальчиком. В Горьком таких били, и Миша мгновенно спихнул соседа с парты на пол. Тот не сопротивлялся и не наябедничал, так что вскоре они подружились. Мальчика звали Юра Михельсон, он вырос в большой интеллигентной семье, дед его был известным профессором медиком, мать и отчим – химиками. Миша любил бывать их большой квартире на Фонтанке, где у Юры была собственная комната. А Миша жил в коммуналке на Кузнечном переулке в одной комнате с матерью и двумя тетками. Сталкивать Михельсона с парты он больше не пробовал, тем более, что уже в будущем учебном году тот перерос его на голову. Они дружили всю жизнь – бывало, ссорились, потом мирились снова.
В те послевоенные годы в жизнь прочно вошло кино, где показывали заграничные «трофейные» фильмы. В соседнем клубе пищевиков, носящем в просторечии название «Хабушка», контролером работала мать другого школьного приятеля Миши Марка Зальцберга, так что ходить туда бесплатно можно было ежедневно, а то и по два раза в день.
А еще он любил Эрмитаж, знал его. И до последних дней мечтал как-нибудь побродить по залам в одиночестве белой ночью.
Мать строго следила за нравственностью сына. Однажды, найдя в какой-то его книжке фото – открытку с изображением Рембрандтовской Данаи, дождалась, когда Миша вернется из школы, посадила его перед собой за стол, выложила открытку и с негодованием спросила: « Кто эта гражданка?» Этот случай Миша припоминал ей каждый раз, когда она ругала его, заподозрив, что курил или, позднее, выпил где-то.
В старших классах, кроме чтения и кино, он увлекся театром, пересмотрел все, что было интересного – благо, билеты тогда были сравнительно дешевы. А потом организовался и школьный театр, где Миша стал и актером, и режиссером. Тогда он и понял, что призвание его - режиссура, после окончания школы он будет поступать в театральный институт. Только туда и никуда больше!
В отличие от меня, которой дома объяснили, куда меня с моей фамилией не примут, а куда могут принять, ему, прекрасно знавшему, что такое антисемитизм бытовой, о государственной национальной политике известно было недостаточно. Во всяком случае, он считал, что при поступлении в театральный в расчет принимают только талант. А в наличии таланта у себя он не сомневался, слыша восторги учителей и видя, как зритель принимает поставленные им на школьной сцене спектакли.
В институт его, разумеется, не приняли – шел 1952-й год. Несмотря на прекрасно сданные экзамены, он не нашел себя в списке поступивших, а в приемной комиссии объяснили, что, к сожалению, в последний момент количество абитуриентов, которое предполагалось зачислить на первый курс, было сокращено – «А вы, Эфрос, по алфавиту последний в списке, так что к сожалению…» После выяснилось, что не приняли еще одного человека – с фамилией не то Кац, не то Абрамович.
Это был настоящий удар. Мать умоляла попробовать поступить куда-нибудь еще – ему было безразлично, он принес документы в политехнический институт. И наткнулся там в приемной комиссии на честного человека, который прямо сказал: «Не пытайтесь. Сюда вас не примут». Почему, объяснений уже не требовалось.
Несмотря на слезы матери и мольбы пойти в ветеринарный техникум, поступать он больше никуда не стал, год проработал сперва учеником слесаря, потом – слесарем на заводе. С первой получки, как положено, напился с другом Марком. Подал несколько рационализаторских предложений, упростивших слесарную работу. Играл в заводском театральном кружке. И читал, читал… А зимой чудом не угодил в тюрьму.
Всплеск антисемитизма, сопровождавший «дело врачей» не миновал и цех, где работал Михаил. Каждый день в газетах появлялись статьи о злодействах евреев – агентов шпионской организации Джойнт. И в один прекрасный день молодой парень – ремесленник, работавший за соседним верстаком, с вызовом заявил: « А вот возьмем хворостину и погоним жидов в Палестину!» Миша, не успев даже задуматься, в ту же секунду врезал ему между глаз напильником, которым как раз работал. Парень залился кровью, упал. Тут же сбежался народ и мгновенно появился начальник цеха Азнаурян. Ремесленника под руки поволокли в медпункт, Михаила Азнаурян, крепко держа за плечо, отвел в свой кабинет и запер. Там он и просидел целый час, убежденный, что убил человека. А через час пришел Азнаурян и сказал: «Значит так. Рана не глубокая. Я знаю, за что ты его ударил, он сам сказал. Сейчас вас обоих будут допрашивать. Так имей в виду: вы подрались из-за девки. Ясно? Из-за девки. Скажешь, как было на самом деле, – сядешь. Его я тоже…предупредил».
Допрос проходил в Первом отделе. Двое мрачных мужчин несколько раз задали один и тот же вопрос – и Михаилу, и «пострадавшему» с повязкой на лбу. Оба ответили – драка вышла из-за девицы. Что за девица, никто почему-то не интересовался. Обоим был объявлен выговор. «Легко отделался», - негромко сказал как-то начальник цеха, проходя мимо. Он был мудрым человеком.
Стать театральным режиссером так и не пришлось. Поступать в театральный институт он больше не пытался – поумнел. Как и я, окончил технологический институт, создав и там эстрадный театральный коллектив. Мы учились на разных факультетах и познакомились только перейдя на пятый курс – Эфрос был знаменитостью, я только и слышала о поставленных им капустниках и что «Мишка Эфрос - самый остроумный человек в институте». Мне, родившей тогда ребенка от первого мужа, озабоченной своей неудавшейся семейной жизнью, было не до капустников и не до местных знаменитостей.
Познакомил нас Марк Зальцберг, мой однокурсник и Мишин друг детства. Как-то они вместе пришли к нам на дачу в Комарово. Выяснилось, что Эфрос живет в Репино – мать купила ему путевку в дом отдыха «Строитель». Через несколько дней мы с гостившим у нас братом Колей и одной моей институтской подругой отправились в «Строитель» на танцы. Мой первый брак уже практически распался, и я считала себя свободной. Танцевала я в тот вечер только с Мишей, мы разговаривали, и он сразу поразил меня тем, что будучи всего на год старше меня, оказался действительно остроумным, при этом совершенно взрослым, зрелым и умным человеком, свободно говорившим о вещах, судить о которых я считала только прерогативой «взрослых». То есть друзей и знакомых родителей. Себя я взрослой не чувствовала. А на обратном пути из Репина произошел эпизод, после которого я влюбилась в Мишу Эфроса раз и навсегда.
Мы вчетвером – Миша и я впереди, Коля с моей подругой, чуть приотстав, шли по дорожке вдоль железнодорожных путей. Справа чернел лес. Был конец августа. Вечером –полная тьма. Мы довольно громко говорили, и вдруг из темноты раздались крики: « Помогите! Нина! На нас напали!» Пока я топталась на месте, раздумывала, кто это кричит, (кричала наша дачная соседка из дома, где жили старые большевики), Миша, не сказав ни слова, мгновенно бросился в лес – на голос. И исчез. Мы в это время, вглядевшись в темноту, увидели на обочине дороги другую девушку, тоже нашу соседку. И темную фигуру, которая метнулась от нее в сторону, через пути. Девушка истерически плакала, пытаясь рассказать нам, что они с подругой тоже были на танцах, какие-то двое незнакомых парней пошли их провожать, а потом… напали. Вскоре из леса появился Миша, на котором буквально висела вторая рыдающая девчонка в разорванном до пояса платье. Говорить она не могла, только повторяла, цепляясь за своего спасителя: «Ой, дорогой мой! Ой, дорогой мой!»
Не прошло и месяца, как мы с Мишей поняли, что будем вместе всегда. Мне еще предстоял развод, что, имея в виду моего сына, родители поначалу не одобряли. Но мы поступили по-своему и прожили вместе сорок три счастливых года – до 16 сентября двухтысячного, когда Миша внезапно ушел из жизни в день своего рождения. За несколько часов до смерти, не догадываясь, что его ждет, он вдруг сказал, что прожил счастливую жизнь, все, о чем он мечтал в юности, сбылось. «Но ты не стал режиссером», - сказала я. « Один режиссер с фамилией Эфрос у нас был. Зачем нам два Эфроса?» – отшутился он.
Теперь я думаю, что жизнь его действительно была счастливой. Потому что он был талантливым человеком. И свой талант применил, став инженером. После окончания института он был направлен на абразивный завод – бригадиром в тяжелый термический цех. Научно- исследовательские институты и другие более интересные и престижные места работы были для него, еврея, закрыты. Он пошел бригадиром в термический цех., быстро из бригадиров был переведен в мастера, работал посменно, во время аварий, накрывшись мокрым ватником, лазил в раскаленную тоннельную печь.
В двадцать семь лет Миша стал начальником цеха. Рабочие его уважали.
Он не выносил «вышестоящего «тыканья». К рабочим неизменно обращался на «вы» и по имени-отчеству, потому и его, тогда еще мальчишку, называли Михаилом Григорьевичем. Все, даже старики, бывшие уголовники, которых в тяжелом термическом цехе было немало.
Как-то на завод приехал первый секретарь обкома Толстиков и в окружении свиты явился в Мишин цех. Выслушав объяснения начальника цеха, про которого директор подобострастно сказал, что товарищ Эфрос самый молодой начальник такого крупного цеха в городе, Толстиков вдруг поднял глаза к потолку, увидел закопченные стекла и строго сказал, обращаясь к Мише:
« Ты…это…Стекла, чтоб были помыты. Вот приеду в следующий раз, проверю. Понял?». На что получил немедленный ответ: « Понял. Приедешь, будут помыты». Побагровев, Толстиков удалился из цеха. За ним, приседая от преданности, семенила свита.
А потом Мишу вызвали к директору: « Да как ты…вы…посмели?! Это же – первый секретарь обкома!!!» « Я на брудершафт с ним не пил, - спокойно ответил Миша, - но раз уж он решил перейти на «ты», я не мог его не поддержать».
Похожий эпизод произошел в Мишиной жизни позднее, когда он был уже И.О. главного инженера завода «Ильич». Он отправился в Москву в командировку по поводу одного из своих изобретений и должен был явиться для переговоров и подписания каких-то бумаг в Госкомитет по изобретениям, располагавшийся тогда на улице Горького. Не помню уже ни должности, ни фамилии крупного начальника, на прием к которому Миша пришел со своими документами. Помню только его рассказ – вот он вошел в огромный кабинет, где за огромным, длиннющим столом – в самом его конце - сидел тщедушный лысый человечек. На появление в своем кабинете визитера он не реагировал никак, склонив голову и втянув ее в плечи, продолжал что-то писать. Войдя, Миша, естественно, поздоровался – безрезультатно. Откашлялся. Результат тот же – блестящий лысый лоб склонен, рука бегает по бумаге. Тогда Миша приблизился к чиновнику вплотную и молча положил перед ним свои документы.
Так и не подняв головы, чиновник отшвырнул их, и бумаги вместе с пластиковой папкой отъехали от него по столу на достаточное расстояние. Зато послышался хрипловатый и тихий (услышат!) начальственный голос:
- Какого х.. ты тут суешь мне эти бумажки?
Мгновенно взбесившись, Миша, не повышая однако голоса, спокойно ответил:
- Так порви их к …такой-то матери.
И пояснил, - к какой.
И вот тут наконец-то начальственная голова на длинной морщинистой, складчатой шее была поднята,- точно черепаха высунулась из панциря. Маленькие, глубоко сидящие глазки сверлили Мишу с любопытством. А потом чиновник протянул руку, достал папку, прочитал Мишины документы, задал несколько вопросов, благосклонно, даже дружески-заинтересованно выслушал ответы. И поставил, где требовалось, свою подпись.
После этого Миша бывал у него еще несколько раз. И всегда его принимали без задержек и почти с распростертыми объятиями – точно старого приятеля. Он стал своим.
Я уверена, именно режиссерские способности, умение понимать людей, четко знать, как с кем себя вести, кого из подчиненных на какое место поставить, кому что поручить, сделало Мишу отличным руководителем. Позже он стал главным технологом завода, автором массы изобретений, патентов, которые покупали за границей. «Потолком» в его служебной карьере стала должность исполняющего обязанности главного инженера завода. На этом посту он работал два, кажется, года, и сколько ни пытался директор завода Лысанов назначить его главным инженером, вместо и.о. – обком КПСС стоял насмерть. « Что у вас там другого не найдется – с приличной фамилией?» – прямо говорили в обкоме.
Достойное его место – директора по научной работе института абразивов и шлифования он занял только много лет спустя - после перестройки, когда государственный антисемитизм отступил.
Я могла бы привести еще много примеров, когда Михаил мог быть сломлен, мог озлобиться, да просто плюнуть на все и эмигрировать. Это и история с присуждением государственной премии всем, кроме него, за изобретение, в котором он был главным автором, и то, что многие годы он был «невыездным». Не скажу, что все это его радовало – это укрепляло его отвращение к режиму. Но не сломало, не сделало человеком, для которого еврейский вопрос – единственная тема для разговоров и размышлений. Он ненавидел все это и научил ненавидеть меня. Сам он, сталкиваясь с людьми, никогда не обращал внимания на то, какой они национальности. Он искренне не понимал, когда кто-то заявлял: « Я русский и этим горжусь!» Точно так же не понимал, как и другое: « Я – еврей и горжусь этим!». Гордиться, он считал, можно только делом.
Одним из любимых Мишиных анекдотов был анекдот про старого еврея, сидящего в зрительном зале на опере «Евгений Онегин». Он внимательно смотрит на сцену, потом толкает под локоть незнакомого соседа: « Послушайте! А Ларины – они евреи?» « Нет».- отвечает сосед, отодвигаясь. Через минуту: «Скажите, а Онегин? Он еврей?» «Нет! Не мешайте слушать!» Старик сопит, ерзает. Наконец не выдерживает: «А Ленский? Ленский еврей?» « Ну еврей! Еврей!» – в бешенстве шепчет сосед. « «Браво, Ленский!» – восклицает старик, громко хлопая в ладоши.
А еще он был совершенно бесстрашным. В детстве это проявлялось в катании на стремительно мчащихся, крутящихся в водоворотах и кувыркающихся льдинах на весенней Волге, в драках, когда на одного нападают трое. Сколько раз мы ругались, когда возвращаясь из гостей я видела где-нибудь на темной улице группу парней, показавшихся мне подозрительными, и начинала ныть: « Давай свернем, обойдем». « Еще чего!» – был неизменный ответ. И мы шли, не сворачивая. И надо сказать, никто на нас ни разу не напал. Занимая у себя на заводе, а позже в институте какие-никакие, а по тем временам довольно высокие должности, он пользовался этим, чтобы принимать на работу тех, кого никуда больше не брали – одних за то, что отсидели по политической статье, других за то, что евреи. В семидесятые-восьмидесятые годы в дом к нам постоянно ходили иностранцы, мои знакомые. У Миши был «допуск», и он мог здорово поплатиться за эти визиты. Но ни разу не сказал ни слова. А мои страхи по этому поводу называл кудахтаньем. Как-то он ухитрялся быть одновременно гордым и скромным.
Между тем, кто только ни приходил в наш дом за советом и помощью! И главным советчиком всегда был Миша. Приходили Костя и Светлана Азадовские, освободившиеся из заключения и решающие, как вести себя дальше, как добиться оправдания. Еще много раньше месяцами нелегально жил у нас и обсуждал с Мишей свои проблемы один наш приятель, отсидевший по 70-й статье и не имеющий права оставаться в Ленинграде. Всех такого рода ситуаций и не перечислить. Последним из тех, кто нуждался в Мишиных советах, был Александр Никитин, морской офицер и эколог, обвиненный в шпионаже. После его оправдания мы с Александром написали книгу о его деле. И в одном из отрывков, написанных Никитиным, есть такие слова:
«Этого человека я называл для себя «тайный советник». О его причастности к моим проблемам мало кто знал, и к нему я приходил в самые трудные времена. Он был вне «команды» и поэтому имел совершенно независимый взгляд со стороны. Он обладал потрясающими аналитическими способностями и многие вещи мог предугадывать. Наступали периоды, когда у меня появлялись сомнения в том, что говорили люди из «команды». Я шел к нему, и мы, сидя в его квартире, а иногда выезжая куда-нибудь подальше от ушей, которые имеются даже у стен, размышляли о том, что происходит и что может быть в дальнейшем, раскладывая по полочкам ту или иную ситуацию, обсуждая каждый вариант».И дальше: «Этот человек был заинтересован только в одном – он хотел помочь мне, больше ничего. Он не рассчитывал, что мо победа увеличит его известность или принесет иные дивиденды. Звали его Михаил Григорьевич Эфрос. Он ушел из жизни через три дня после того, как Президиум Верховного Совета поставил окончательную точку в моем деле».
Миша умел быть счастливым. Особенно радовался, когда рухнул «железный занавес» и сбылась его мечта – увидеть мир. За несколько лет он успел побывать в двадцати с лишним странах – в служебных командировках и туристских поездках, куда мы ездили вместе. На это мы не жалели никаких денег, потому и не нажили богатств - да никогда и не стремились к этому.
Когда-нибудь я напишу о Михаиле Эфросе книгу. Позже. Когда рана от его потери станет не такой болезненной".
(Н. Катерли. "Вторая жизнь". "Звезда" №9, сентябрь 2005 г.)
В память о нем - этот постинг, отрывок из маминой повести "Вторая жизнь", которая напечатана в последнем номере журнала "Звезда".
"…Миша родился и вырос в еврейской семье, в паспорте у него красовалось не вполне приличное по тем временам слово «еврей», которое обычно произносилось полушепотом, а официально звучало как «лицо еврейской национальности». Внешность его ни у кого сомнений вызвать не могла. И он очень рано познакомился с тем, что значит быть в нашем государстве этим самым лицом…
Началось это в Горьком, куда они с матерью эвакуировались в сентябре 1941 года – уже через Ладогу. Черноволосый и темноглазый восьмилетний мальчик с длинным носом, одетый в брюки гольф и сандалии на ремешках, сразу привлек к себе внимание местных мальчишек – босоногих и в клешах. На новенького, впервые робко вышедшего во двор, тут же накинулась ватага с криком «Бей жиденка!»
Домой он пришел в тот раз зареванный, в синяках, на новеньких гольфах зияли дыры, из носа текла кровь. На вопросы перепуганной матери угрюмо ответил одним словом «подрался». И получил выговор. С тех пор он дрался каждый день, зверея, так что в глазах белело от ярости, пуская в ход не только кулаки, но и ноги, и зубы. И довольно скоро прозвище «Мишка-жид» сменилось на – «Мишка-псих». А через пару месяцев, победив в нескольких драках, проведенных уже по правилам – не все на одного, а один на один с вожаком дворовой стаи и не до потери сознания, а до первой крови, так вот, победив главного хулигана Генку Кожанова, Миша быстро с ним подружился, и национальная проблема во дворе больше не возникала. Он стал своим – брюки гольф сменились на клеши, девчоночьи сандалии были заброшены, а тут уже и зима пришла, так что мать выменяла что-то из привезенного из дома на подшитые валенки.
Мать служила учетчицей на макаронной фабрике, работала по сменам. Боясь, что ребенок совсем отобьется от рук, отдала его в детский дом, где он должен был проводить весь день, только ночевать возвращался домой. В детском доме повторилась та же история, что во дворе по приезде – и с тем же результатом: ожесточенные драки, после которых Ленинградский Мишка с длинным носом стал местным авторитетом – дрался, как надо, и ни разу не пожаловался училке.
Он рос без отца, родители разошлись, когда Миша был совсем маленьким, так что отца помнил только по фотографии. Мать никаких отношений с ним не поддерживала, так что Миша даже не знал, где он и кто. Одним из самых тяжелых детских его воспоминаний был эпизод, когда в Горьком в школе учительница дала всему классу задание – написать письмо отцам на фронт. Миша письмо написал и даже придумал адрес несуществующей полевой почты. А часть с таким адресом оказалась как раз существующей, и оттуда через некоторое время в школу пришел ответ, что никакого Григория Эфроса в ее составе не было и нет. Учительница заставила Мишу встать и объяснить, почему он не знает адреса отца. Он, побагровев, молчал. Тогда учительница отругала его за вранье. С тех пор он старался по возможности не врать никогда. Лучше просто ничего не говорить. Между тем, отец его действительно воевал, только мать не знала – где. А если бы и знала, не сказала бы. Не хотела она, чтобы сын переписывался, встречался, вообще имел какие-то отношения с человеком, который его бросил. Это был ее сын – и все! Она и от алиментов отказалась.
Встреча произошла совершенно случайно - много лет спустя, когда Миша был уже взрослым человеком, кандидатом наук и занимал должность и.о. Главного инженера завода. Вдруг, несмотря на «пятый пункт», его решили послать в командировку в Польшу. Потребовалось заполнять анкету, указав, в числе прочего, где живет и работает отец, а если он умер, где похоронен. До тех пор мать всегда говорила Мише, что он… видимо, погиб на фронте. Но тут дело было серьезным, и она призналась, что отец жив, живет в Ленинграде. После чего, узнав в справочном бюро адрес, отправилась выяснять, что делает сейчас ее бывший муж. Идти к нему теперь ей было не противно – напротив, было чем гордиться: сама, одна вырастила сына, он – кандидат, начальник и едет в заграничную командировку. В Польшу, кстати, Мишу не пустили, объяснив ему, что там сейчас для лиц еврейской национальности неподходящая обстановка, что было правдой. Но с тех пор он знал, что отец его вышел на пенсию и живет где-то на проспекте Маклина (сейчас это Английский проспект). Впрочем, никакого желания встречаться с ним не было – мать категорически не хотела этого, повторяя: «Если бы ему было интересно, он сам бы давно тебя отыскал. А ему наплевать». Вскоре ее поход к отцу забылся, а в самом начале семидесятых мы как-то шли с Мишей по улице Декабристов, я, помнится, купила в уличном ларьке килограмм сахарного песку, стоивший тогда 94 копейки, продавец не дал мне с рубля сдачи, чему я не воспротивилась, и мы пошли дальше. И вот неподалеку от проспекта Маклина я показала Мише на высокого старика, идущего нам навстречу. И сказала: «А, может, это твой папаша. Он ведь где-то здесь живет». Миша взглянул на старика и покачал головой: «Не похож. Я же помню, у матери в альбоме есть фотокарточка…» И добавил, подумав: « Уж если кто и похож, так тот продавец, который не дал тебе сдачи за сахар…. Вообще-то он очень похож». Я тут же вернулась обратно и, извинившись, спросила продавца, как его зовут. Он, дескать, очень похож на одного знакомого, может, брат? «Меня зовут Григорий Исаакович Эфрос», – заявил тот. Я снова извинилась – ошиблась, у знакомого другая фамилия, и, подбежав к Мише, стоявшему в стороне, торжественно сообщила ему: «Он твой папа! Иди, обнимайся!» Но Миша не двинулся с места – мать не хочет этого, и он не будет ее обижать. И, в самом деле, - если бы отцу это было нужно, он нашел бы сына сам.
Позднее мы как-то издали показали того старика нашей дочке, которой тогда было лет одиннадцать. Старик сидел в том же ларьке на улице Декабристов, торговал мороженым. Подойдя к нему, дочь спросила: «Дедушка, как вы думаете, как меня зовут?» « е знаю, деточка», - ответил тот. И тогда она громко объявила: «Меня зовут Елена Михайловна Эфрос!» Были слезы, объятия, новоявленный дедушка угостил внучку мороженым. Бесплатно! И просил передать номер его телефона отцу, он хочет все объяснить, он ни в чем не виноват перед сыном – мать сама отказалась от помощи и запрещала ему приходить и видеться с ребенком. Однако трогательной встречи не произошло – Миша по-прежнему не хотел огорчать мать. Дочь наша у Григория Исааковича несколько раз бывала, видела его фотографию – в солдатской гимнастерке с орденами и медалями, рядом конь, с которым он дошел до Берлина.
Эту историю я, изменив некоторые детали, описала потом в своей повести «Треугольник Барсукова». Теперь Григория Исааковича, как и Мишиной матери, давно уже нет на свете.
Но вернусь в военные годы, в Горький.
Весной, в ледоход, Миша с Генкой Кожановым лихо катались на льдинах. Однажды Генка, прыгая с одной льдины на другую, свалился в воду и был вытащен Мишкой. После чего объявил, что Мишка его друг на всю жизнь и ознаменовал это, сделав на руке друга татуировку – букву «М». Летом они всей оравой носились по Горькому, делая набеги на рыночных торговцев. Мишка был своим – говорил с нижегородским акцентом, мог переплыть Оку, мог, если надо, дать в морду. Но уважали его не только за «боевые качества» – он много читал и часто рассказывал ребятам разные истории с продолжением, иногда придумывая для привлекательности что-то от себя.
Таким он вернулся в Ленинград после войны. Здесь тоже пришлось подраться, отстаивая свою честь – одноклассникам из приличных семей окающий деревенский хулиган в клешах пришелся не по вкусу, да и учился он плохо, так плохо, что вскоре понял – за классом ему не угнаться, он не понимает половины из того, что говорят учителя. Тогда он вообще перестал ходить на уроки. Чинно отправлялся по утрам из дома в школу с портфелем, но - не на урок, а в школьную библиотеку, где проводил по шесть часов, читая подряд, без разбора, Стивенсона и Жюля Верна, Конан Дойла и Чехова, Луи Буссенара и Гоголя, Писемского и мифы древней Греции. Память у него всю жизнь была феноменальной, многое из прочитанного тогда он помнил всю жизнь. Конечно же, к ужасу матери, его оставили на второй год, но с тех пор занятия в школе пошли уже нормально. Хотя начались с драки.
Первого сентября второгодника Михаила Эфроса посадили за одну парту с невысоким, белокурым, чистеньким мальчиком. В Горьком таких били, и Миша мгновенно спихнул соседа с парты на пол. Тот не сопротивлялся и не наябедничал, так что вскоре они подружились. Мальчика звали Юра Михельсон, он вырос в большой интеллигентной семье, дед его был известным профессором медиком, мать и отчим – химиками. Миша любил бывать их большой квартире на Фонтанке, где у Юры была собственная комната. А Миша жил в коммуналке на Кузнечном переулке в одной комнате с матерью и двумя тетками. Сталкивать Михельсона с парты он больше не пробовал, тем более, что уже в будущем учебном году тот перерос его на голову. Они дружили всю жизнь – бывало, ссорились, потом мирились снова.
В те послевоенные годы в жизнь прочно вошло кино, где показывали заграничные «трофейные» фильмы. В соседнем клубе пищевиков, носящем в просторечии название «Хабушка», контролером работала мать другого школьного приятеля Миши Марка Зальцберга, так что ходить туда бесплатно можно было ежедневно, а то и по два раза в день.
А еще он любил Эрмитаж, знал его. И до последних дней мечтал как-нибудь побродить по залам в одиночестве белой ночью.
Мать строго следила за нравственностью сына. Однажды, найдя в какой-то его книжке фото – открытку с изображением Рембрандтовской Данаи, дождалась, когда Миша вернется из школы, посадила его перед собой за стол, выложила открытку и с негодованием спросила: « Кто эта гражданка?» Этот случай Миша припоминал ей каждый раз, когда она ругала его, заподозрив, что курил или, позднее, выпил где-то.
В старших классах, кроме чтения и кино, он увлекся театром, пересмотрел все, что было интересного – благо, билеты тогда были сравнительно дешевы. А потом организовался и школьный театр, где Миша стал и актером, и режиссером. Тогда он и понял, что призвание его - режиссура, после окончания школы он будет поступать в театральный институт. Только туда и никуда больше!
В отличие от меня, которой дома объяснили, куда меня с моей фамилией не примут, а куда могут принять, ему, прекрасно знавшему, что такое антисемитизм бытовой, о государственной национальной политике известно было недостаточно. Во всяком случае, он считал, что при поступлении в театральный в расчет принимают только талант. А в наличии таланта у себя он не сомневался, слыша восторги учителей и видя, как зритель принимает поставленные им на школьной сцене спектакли.
В институт его, разумеется, не приняли – шел 1952-й год. Несмотря на прекрасно сданные экзамены, он не нашел себя в списке поступивших, а в приемной комиссии объяснили, что, к сожалению, в последний момент количество абитуриентов, которое предполагалось зачислить на первый курс, было сокращено – «А вы, Эфрос, по алфавиту последний в списке, так что к сожалению…» После выяснилось, что не приняли еще одного человека – с фамилией не то Кац, не то Абрамович.
Это был настоящий удар. Мать умоляла попробовать поступить куда-нибудь еще – ему было безразлично, он принес документы в политехнический институт. И наткнулся там в приемной комиссии на честного человека, который прямо сказал: «Не пытайтесь. Сюда вас не примут». Почему, объяснений уже не требовалось.
Несмотря на слезы матери и мольбы пойти в ветеринарный техникум, поступать он больше никуда не стал, год проработал сперва учеником слесаря, потом – слесарем на заводе. С первой получки, как положено, напился с другом Марком. Подал несколько рационализаторских предложений, упростивших слесарную работу. Играл в заводском театральном кружке. И читал, читал… А зимой чудом не угодил в тюрьму.
Всплеск антисемитизма, сопровождавший «дело врачей» не миновал и цех, где работал Михаил. Каждый день в газетах появлялись статьи о злодействах евреев – агентов шпионской организации Джойнт. И в один прекрасный день молодой парень – ремесленник, работавший за соседним верстаком, с вызовом заявил: « А вот возьмем хворостину и погоним жидов в Палестину!» Миша, не успев даже задуматься, в ту же секунду врезал ему между глаз напильником, которым как раз работал. Парень залился кровью, упал. Тут же сбежался народ и мгновенно появился начальник цеха Азнаурян. Ремесленника под руки поволокли в медпункт, Михаила Азнаурян, крепко держа за плечо, отвел в свой кабинет и запер. Там он и просидел целый час, убежденный, что убил человека. А через час пришел Азнаурян и сказал: «Значит так. Рана не глубокая. Я знаю, за что ты его ударил, он сам сказал. Сейчас вас обоих будут допрашивать. Так имей в виду: вы подрались из-за девки. Ясно? Из-за девки. Скажешь, как было на самом деле, – сядешь. Его я тоже…предупредил».
Допрос проходил в Первом отделе. Двое мрачных мужчин несколько раз задали один и тот же вопрос – и Михаилу, и «пострадавшему» с повязкой на лбу. Оба ответили – драка вышла из-за девицы. Что за девица, никто почему-то не интересовался. Обоим был объявлен выговор. «Легко отделался», - негромко сказал как-то начальник цеха, проходя мимо. Он был мудрым человеком.
Стать театральным режиссером так и не пришлось. Поступать в театральный институт он больше не пытался – поумнел. Как и я, окончил технологический институт, создав и там эстрадный театральный коллектив. Мы учились на разных факультетах и познакомились только перейдя на пятый курс – Эфрос был знаменитостью, я только и слышала о поставленных им капустниках и что «Мишка Эфрос - самый остроумный человек в институте». Мне, родившей тогда ребенка от первого мужа, озабоченной своей неудавшейся семейной жизнью, было не до капустников и не до местных знаменитостей.
Познакомил нас Марк Зальцберг, мой однокурсник и Мишин друг детства. Как-то они вместе пришли к нам на дачу в Комарово. Выяснилось, что Эфрос живет в Репино – мать купила ему путевку в дом отдыха «Строитель». Через несколько дней мы с гостившим у нас братом Колей и одной моей институтской подругой отправились в «Строитель» на танцы. Мой первый брак уже практически распался, и я считала себя свободной. Танцевала я в тот вечер только с Мишей, мы разговаривали, и он сразу поразил меня тем, что будучи всего на год старше меня, оказался действительно остроумным, при этом совершенно взрослым, зрелым и умным человеком, свободно говорившим о вещах, судить о которых я считала только прерогативой «взрослых». То есть друзей и знакомых родителей. Себя я взрослой не чувствовала. А на обратном пути из Репина произошел эпизод, после которого я влюбилась в Мишу Эфроса раз и навсегда.
Мы вчетвером – Миша и я впереди, Коля с моей подругой, чуть приотстав, шли по дорожке вдоль железнодорожных путей. Справа чернел лес. Был конец августа. Вечером –полная тьма. Мы довольно громко говорили, и вдруг из темноты раздались крики: « Помогите! Нина! На нас напали!» Пока я топталась на месте, раздумывала, кто это кричит, (кричала наша дачная соседка из дома, где жили старые большевики), Миша, не сказав ни слова, мгновенно бросился в лес – на голос. И исчез. Мы в это время, вглядевшись в темноту, увидели на обочине дороги другую девушку, тоже нашу соседку. И темную фигуру, которая метнулась от нее в сторону, через пути. Девушка истерически плакала, пытаясь рассказать нам, что они с подругой тоже были на танцах, какие-то двое незнакомых парней пошли их провожать, а потом… напали. Вскоре из леса появился Миша, на котором буквально висела вторая рыдающая девчонка в разорванном до пояса платье. Говорить она не могла, только повторяла, цепляясь за своего спасителя: «Ой, дорогой мой! Ой, дорогой мой!»
Не прошло и месяца, как мы с Мишей поняли, что будем вместе всегда. Мне еще предстоял развод, что, имея в виду моего сына, родители поначалу не одобряли. Но мы поступили по-своему и прожили вместе сорок три счастливых года – до 16 сентября двухтысячного, когда Миша внезапно ушел из жизни в день своего рождения. За несколько часов до смерти, не догадываясь, что его ждет, он вдруг сказал, что прожил счастливую жизнь, все, о чем он мечтал в юности, сбылось. «Но ты не стал режиссером», - сказала я. « Один режиссер с фамилией Эфрос у нас был. Зачем нам два Эфроса?» – отшутился он.
Теперь я думаю, что жизнь его действительно была счастливой. Потому что он был талантливым человеком. И свой талант применил, став инженером. После окончания института он был направлен на абразивный завод – бригадиром в тяжелый термический цех. Научно- исследовательские институты и другие более интересные и престижные места работы были для него, еврея, закрыты. Он пошел бригадиром в термический цех., быстро из бригадиров был переведен в мастера, работал посменно, во время аварий, накрывшись мокрым ватником, лазил в раскаленную тоннельную печь.
В двадцать семь лет Миша стал начальником цеха. Рабочие его уважали.
Он не выносил «вышестоящего «тыканья». К рабочим неизменно обращался на «вы» и по имени-отчеству, потому и его, тогда еще мальчишку, называли Михаилом Григорьевичем. Все, даже старики, бывшие уголовники, которых в тяжелом термическом цехе было немало.
Как-то на завод приехал первый секретарь обкома Толстиков и в окружении свиты явился в Мишин цех. Выслушав объяснения начальника цеха, про которого директор подобострастно сказал, что товарищ Эфрос самый молодой начальник такого крупного цеха в городе, Толстиков вдруг поднял глаза к потолку, увидел закопченные стекла и строго сказал, обращаясь к Мише:
« Ты…это…Стекла, чтоб были помыты. Вот приеду в следующий раз, проверю. Понял?». На что получил немедленный ответ: « Понял. Приедешь, будут помыты». Побагровев, Толстиков удалился из цеха. За ним, приседая от преданности, семенила свита.
А потом Мишу вызвали к директору: « Да как ты…вы…посмели?! Это же – первый секретарь обкома!!!» « Я на брудершафт с ним не пил, - спокойно ответил Миша, - но раз уж он решил перейти на «ты», я не мог его не поддержать».
Похожий эпизод произошел в Мишиной жизни позднее, когда он был уже И.О. главного инженера завода «Ильич». Он отправился в Москву в командировку по поводу одного из своих изобретений и должен был явиться для переговоров и подписания каких-то бумаг в Госкомитет по изобретениям, располагавшийся тогда на улице Горького. Не помню уже ни должности, ни фамилии крупного начальника, на прием к которому Миша пришел со своими документами. Помню только его рассказ – вот он вошел в огромный кабинет, где за огромным, длиннющим столом – в самом его конце - сидел тщедушный лысый человечек. На появление в своем кабинете визитера он не реагировал никак, склонив голову и втянув ее в плечи, продолжал что-то писать. Войдя, Миша, естественно, поздоровался – безрезультатно. Откашлялся. Результат тот же – блестящий лысый лоб склонен, рука бегает по бумаге. Тогда Миша приблизился к чиновнику вплотную и молча положил перед ним свои документы.
Так и не подняв головы, чиновник отшвырнул их, и бумаги вместе с пластиковой папкой отъехали от него по столу на достаточное расстояние. Зато послышался хрипловатый и тихий (услышат!) начальственный голос:
- Какого х.. ты тут суешь мне эти бумажки?
Мгновенно взбесившись, Миша, не повышая однако голоса, спокойно ответил:
- Так порви их к …такой-то матери.
И пояснил, - к какой.
И вот тут наконец-то начальственная голова на длинной морщинистой, складчатой шее была поднята,- точно черепаха высунулась из панциря. Маленькие, глубоко сидящие глазки сверлили Мишу с любопытством. А потом чиновник протянул руку, достал папку, прочитал Мишины документы, задал несколько вопросов, благосклонно, даже дружески-заинтересованно выслушал ответы. И поставил, где требовалось, свою подпись.
После этого Миша бывал у него еще несколько раз. И всегда его принимали без задержек и почти с распростертыми объятиями – точно старого приятеля. Он стал своим.
Я уверена, именно режиссерские способности, умение понимать людей, четко знать, как с кем себя вести, кого из подчиненных на какое место поставить, кому что поручить, сделало Мишу отличным руководителем. Позже он стал главным технологом завода, автором массы изобретений, патентов, которые покупали за границей. «Потолком» в его служебной карьере стала должность исполняющего обязанности главного инженера завода. На этом посту он работал два, кажется, года, и сколько ни пытался директор завода Лысанов назначить его главным инженером, вместо и.о. – обком КПСС стоял насмерть. « Что у вас там другого не найдется – с приличной фамилией?» – прямо говорили в обкоме.
Достойное его место – директора по научной работе института абразивов и шлифования он занял только много лет спустя - после перестройки, когда государственный антисемитизм отступил.
Я могла бы привести еще много примеров, когда Михаил мог быть сломлен, мог озлобиться, да просто плюнуть на все и эмигрировать. Это и история с присуждением государственной премии всем, кроме него, за изобретение, в котором он был главным автором, и то, что многие годы он был «невыездным». Не скажу, что все это его радовало – это укрепляло его отвращение к режиму. Но не сломало, не сделало человеком, для которого еврейский вопрос – единственная тема для разговоров и размышлений. Он ненавидел все это и научил ненавидеть меня. Сам он, сталкиваясь с людьми, никогда не обращал внимания на то, какой они национальности. Он искренне не понимал, когда кто-то заявлял: « Я русский и этим горжусь!» Точно так же не понимал, как и другое: « Я – еврей и горжусь этим!». Гордиться, он считал, можно только делом.
Одним из любимых Мишиных анекдотов был анекдот про старого еврея, сидящего в зрительном зале на опере «Евгений Онегин». Он внимательно смотрит на сцену, потом толкает под локоть незнакомого соседа: « Послушайте! А Ларины – они евреи?» « Нет».- отвечает сосед, отодвигаясь. Через минуту: «Скажите, а Онегин? Он еврей?» «Нет! Не мешайте слушать!» Старик сопит, ерзает. Наконец не выдерживает: «А Ленский? Ленский еврей?» « Ну еврей! Еврей!» – в бешенстве шепчет сосед. « «Браво, Ленский!» – восклицает старик, громко хлопая в ладоши.
А еще он был совершенно бесстрашным. В детстве это проявлялось в катании на стремительно мчащихся, крутящихся в водоворотах и кувыркающихся льдинах на весенней Волге, в драках, когда на одного нападают трое. Сколько раз мы ругались, когда возвращаясь из гостей я видела где-нибудь на темной улице группу парней, показавшихся мне подозрительными, и начинала ныть: « Давай свернем, обойдем». « Еще чего!» – был неизменный ответ. И мы шли, не сворачивая. И надо сказать, никто на нас ни разу не напал. Занимая у себя на заводе, а позже в институте какие-никакие, а по тем временам довольно высокие должности, он пользовался этим, чтобы принимать на работу тех, кого никуда больше не брали – одних за то, что отсидели по политической статье, других за то, что евреи. В семидесятые-восьмидесятые годы в дом к нам постоянно ходили иностранцы, мои знакомые. У Миши был «допуск», и он мог здорово поплатиться за эти визиты. Но ни разу не сказал ни слова. А мои страхи по этому поводу называл кудахтаньем. Как-то он ухитрялся быть одновременно гордым и скромным.
Между тем, кто только ни приходил в наш дом за советом и помощью! И главным советчиком всегда был Миша. Приходили Костя и Светлана Азадовские, освободившиеся из заключения и решающие, как вести себя дальше, как добиться оправдания. Еще много раньше месяцами нелегально жил у нас и обсуждал с Мишей свои проблемы один наш приятель, отсидевший по 70-й статье и не имеющий права оставаться в Ленинграде. Всех такого рода ситуаций и не перечислить. Последним из тех, кто нуждался в Мишиных советах, был Александр Никитин, морской офицер и эколог, обвиненный в шпионаже. После его оправдания мы с Александром написали книгу о его деле. И в одном из отрывков, написанных Никитиным, есть такие слова:
«Этого человека я называл для себя «тайный советник». О его причастности к моим проблемам мало кто знал, и к нему я приходил в самые трудные времена. Он был вне «команды» и поэтому имел совершенно независимый взгляд со стороны. Он обладал потрясающими аналитическими способностями и многие вещи мог предугадывать. Наступали периоды, когда у меня появлялись сомнения в том, что говорили люди из «команды». Я шел к нему, и мы, сидя в его квартире, а иногда выезжая куда-нибудь подальше от ушей, которые имеются даже у стен, размышляли о том, что происходит и что может быть в дальнейшем, раскладывая по полочкам ту или иную ситуацию, обсуждая каждый вариант».И дальше: «Этот человек был заинтересован только в одном – он хотел помочь мне, больше ничего. Он не рассчитывал, что мо победа увеличит его известность или принесет иные дивиденды. Звали его Михаил Григорьевич Эфрос. Он ушел из жизни через три дня после того, как Президиум Верховного Совета поставил окончательную точку в моем деле».
Миша умел быть счастливым. Особенно радовался, когда рухнул «железный занавес» и сбылась его мечта – увидеть мир. За несколько лет он успел побывать в двадцати с лишним странах – в служебных командировках и туристских поездках, куда мы ездили вместе. На это мы не жалели никаких денег, потому и не нажили богатств - да никогда и не стремились к этому.
Когда-нибудь я напишу о Михаиле Эфросе книгу. Позже. Когда рана от его потери станет не такой болезненной".
(Н. Катерли. "Вторая жизнь". "Звезда" №9, сентябрь 2005 г.)
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2011-08-07 08:22 am (UTC)no subject
Date: 2008-09-16 02:17 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-16 03:26 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-16 03:27 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-16 03:43 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-16 03:48 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-16 03:53 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-16 05:03 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-16 07:23 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-17 10:31 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-18 03:51 am (UTC)Относительно деда и бабушки - недавно мы узнали другую версию их истории: в Израиле нашлись родствениики, папин сводный брат, сын деда от второго брака. Я, кажется, где-то писала - это настоящая еврейская "санта барбара" :)
Отцу на этой фотографии - столько же лет, сколько мне сейчас. Мне кажется, мы похожи :)
Парпаров, Эфрос
Date: 2017-05-30 04:42 pm (UTC)