kototuj | Я КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Как-то от нечего делать я собрала до кучи из ЖЖ и выстроила в хроно-логическом порядке разные истории и байки про себя, любимую. Вот под таким вот заголовком (сабж.) А сегодня, прочитав постинг

lidia о бумажных дневниках, решилась вывесить это дело на всеобщее обозрение.

Лампочки
На протяжении жизни встречаешься со многими людьми. С одними связи были долгими и прочными (но все равно потом распались), с другими - мимолетные встречи. Вот если бы люди, которые идут тебе навстречу по улице, едут в метро, служат в одной с тобой конторе - если бы на них были такие индикаторы, вроде лампочек, загорающихся тем ярче, чем крепче были эти самые связи. Вот идет по Невскому тетка, ты напрочь ее не помнишь, а лампочка - горит! Потому что это Танька Григорьева, с которой мы не-разлей-вода дружили в пионерлагере в 1969 году. А та немолодая еврейка - Юлька Рабинович, с которой в том же 69-м, а потом и в 70-м мы были ближайшими подружками на даче в Мерево. А вон валяется алкаш, на человека уже не похожий. Лампочка у него явственно мигает... Ага! Тот самый гад, который 20 лет назад изнасиловал меня в КамАЗе во время гонок Лиги Автостопа. Ну, так тебе и надо - сдохни, сука. Вот еще мужик (лампочка горит ровно) - этот в дорогом костюме, садится в иномарку. А был хулиганом Витькой из Седьмого Б, по которому я сохла в своем Седьмом А - главным образом из-за его экзотической фамилии Гук…

Кулинарный конформизм
Макароны я люблю больше, чем картошку - но до сих пор слегка стесняюсь в этом признаться, как будто любить макароны не принято в приличном обществе
…Классе во втором, зимой, меня возили в Кузьмолово на дачу к каким-то знакомым родителей. Я оказалась в компании вредных мальчишек моего возраста, которые не могли отказать себе в удовольствии поглумиться над единственной девочкой, капризной и неуверенной в себе. На прогулке, под градом снежков и насмешек я совсем скисла, к тому же замерзла и проголодалась. "Есть хочу!" - хныкала я. Мне предложили мороженое. "Не хочу-у!!" - продолжала я нудить, поскольку было и без того холодно, а мороженое я и тогда терпеть не могла. "Чего же ты хочешь?" - спросили возрослые. "Она хочет ...СУП!" - опередили меня мальчишки и дружно захохотали. Хотеть супа - еды, которую родители насильно впихивают нормальным детям, - мог только полнейший, как сказали бы сейчас, отстой.

Рейтузы и кофта. Улицы Желябова и Халтурина.
Ух, как я ненавидела в детстве эти две пары слов! Почему-то брюки и свитер таких чувств не вызывают, равно как и Миллионная с Большой Конюшенной.
Понятно, почему: рейтузы и кофту заставляли надевать взрослые, а в "кодексе чести считалось существенным" не одеваться тепло, а то задразнят "зималетопопугаем". Да и лень каждое утро искать эти шмотки, засунутые черт-те куда, потому что вечером лень было положить их на место.
А на улицах Желябова и Халтурина были магазины "Гастроном", где приходилось каждый день стоять в очередях за продуктами.
То, что эти улицы носили имена террористов, меня в те годы не смущало. Царя было жалко, но то, что храм Спаса на Крови стоит у моста Гриневицкого, а неподалеку находятся улицы Желябова и Софьи Перовской, я воспринимала как должное. Народовольцев мне тоже было жаль - ведь их повесили.

О политике
Отец рассказывал: где-то в 1951 году - в самый разгар "борьбы с космополитизмом" - он и его друг Марик Зальцберг стояли на трамвайной остановке. Откуда-то появился очень пьяный человек изрядного роста. "Евреи есть?" - гневно вопросил он, обращаясь к толпе. Толпа замерла. Мой отец несколько растерялся, но тут Марик, маленький, щуплый юноша, сделал шаг вперед: "Ну, я еврей! А что?"
Некоторое время мужик молчал. вперившись в Марика мутным взглядом. Потом произнес: "Дурак. Политики не понимаешь." И ушел.

Любовь к отеческим гробам
В поселке Комарово под Санкт-Петербургом живут писатели, академики и алкоголики. Еще там есть кладбище, на котором похоронены писатели, в том числе Анна Ахматова. Туда много народу приезжает, смотреть на могилу.
В начале семидесятых годов к моим родителям, которые жили в Комарово на даче, подошла интеллигентного вида дама в очках и спросила, как пройти на могилу Ахмадулиной.

Как я была козлом
Козлом отпущения - а точнее, изгоем - мне приходилось бывать очень часто, с первого знакомства с детским колективом в три года и до момента прощания со школой в шестнадцать. Сложнее вспомнить, когда в те годы я им не была. В общем-то, мне не в чем упрекнуть сверстников - такое отношение во многом было оправданным, ибо я отличалась: чудовищной неряшливостью, инфантильностью и "странным" поведением, вызывавшим грустные мысли о душевном здоровье ребенка. К тому же мои интересы не совпадали с интересами большинства нормальных девочек соответствующего возраста.
Поскольку, кроме этих милых качеств, у меня в наличии имелись: неплохая голова, чувство юмора и умение писать в рифму, ровесники не отвергали меня окончательно. Даже, пожалуй, уважали - например, перед каждым днем рождения ко мне приходила делегация с просьбой сочинить поздравление в стихах. Зато на сам день рождения меня не звали: "там будут мальчики, а шутов - не нужно".
Я к этому привыкла и даже не слишком обижалась. Писала стихи в альбом имениннику, а потом выслушивала рассказы моей подруги Иры о вечеринке: "Ничего особенного! Ты мало потеряла. Скучные разговоры о пластинках и тряпках, НН целовалась с ВВ, АА напился и его рвало, а ТТ - представляешь, ужас какой! - оголила грудь и так танцевала с ЮЮ". (Мои отношения с Ирой - тема для другого рассказа).
Так продолжалось до тех пор, пока в девятом классе у нас не появилась новенькая. Оля приехала откуда-то из провинции и была типичной уездной красавицей: полная, рыжая, она ярко и безвкусно одевалась, говорила с вологодским акцентом, пела песни о "роковой любви", аккомпанируя себе на рояле, и краснела, когда на уроке ее спрашивали о професии Сонечки Мармеладовой.
Надо ли говорить, что наши интеллектуалы и интелектуалки этого не потерпели. Остракизм , которому подверглась Оля, мало общего имел с тем, что все эти годы терпела я, - этот был настоящий. Ради такого случая меня даже взяли в компанию: сочинять стихи (на сей раз сатирические) для подпольной стенгазеты, половина ее посвящалась Оле, а другая - нашей классной руководительнице, с которой мы враждовали.
Мы собирались делать эту газету в пустом классе перед началом уроков. Это был мой звездный час. Триумф! Меня взяли! К тому же, в "редколлегию" входил мальчик, который мне нравился. И я старалась вовсю - сатира на Олю была, возможно, не слишком остроумной, но предельно злой.
Потом мы вывесили стенгазету в коридоре возле нашего класса. Потом учительница собрала нас после уроков и сказала, кто мы такие есть - защищая, в основном, Олю, а не себя. Потом Оля перешла в другую школу. Потом... потом все вернулось на круги своя. Разве что у меня появилась другая компания - той зимой я начала ходить в ЛИТО и меньше психологически зависеть от одноклассников, что, надо сказать, улучшило их отношение ко мне.
Еще через год, окончив школу, я встретила на улице Олю. Она была мне искренне рада, расспрашивала: "Как ты? Куда поступаешь? Как ребята?" Никаких обид - вообще ни слова о той истории. Я тоже не вспоминала о ней и прощения, само собой, не просила.
Прошу - сейчас.

Дар
Жил в Ленинграде Давид Яковлевич Дар, учитель и покровитель неформально пишущего народа. Много чему хорошему он нашего брата учил, в том числе говорил вот что:
"Сначала человек пишет просто и плохо. Потом - сложно и плохо. Потом - сложно и хорошо. А уж потом - если доживет..."
Давид Яковлевич Дар (Рывкин) родился в 1910 году. В начале 50-х создал при ДК "Трудовые резервы" ЛИТО "Голос Юности", из которого вышли многие замечательные питерские поэты, например Глеб Горбовский и Виктор Соснора. В середине семидесятых, когда я познакомилась с Д.Я., его маленькая квартира на улице Ленсовета была центром "второй литературной действительности". Мало кто знаком с творчеством самого Д.Я., но все знают его знаменитых учеников - Виктора Кривулина, Олега Охапкина, Елену Шварц, Елену Игнатову, да и много кого еще. Матушка моя Нина Катерли тоже очень многим обязана Д.Я. (когда-нибудь я-таки заставлю ее написать о нем воспоминания).
В 1977 году, по настоянию родных, Давид Яковлевич Дар переехал к ним на Васильевский остров, а вскоре эмигрировал в Израиль, где и умер в 1980 году от астмы.

Мои встречи с Сергеем Довлатовым.
С Довлатовым дружила мама. Весной 1976 года она привела меня в квартиру классика на ул. Рубинштейна. "Сережа, вот Леночка, - сказала мама. - Она пишет очень хорошие стихи". "Леночка, зачем Вы пишете стихи? - спросил Довлатов. - Их сейчас все пишут. И никто не читает".
И впрямь.
Знакомство наше продолжилось тем же летом в Пушкинских Горах, где Довлатов и Арьев жили, работали, пили и любили женщин, а мы приехали отдохнуть и поклониться Святыням. Женщина, которую любил Довлатов, разумеется, звалась Татьяна, а подруга Арьева - не Ольга - была армянского происхождения. Имя я не запомнила, зато запомнила другое: Довлатов называл ее "человек Евтихиев", имея в виду избыточную растительность на лице южной красавицы. "По-моему, это свинство", - подумала я и думаю так до сих пор.
Кстати, абсолютно не факт, что армянка была подругой Арьева: нам это было известно со слов Довлатова, который весьма вольно обращался с исторической правдой.
Там же, в Заповеднике, Довлатов читал нам вслух свеженькое "Соло на ундервуде". В одном из эпизодов этого сола упоминается моя мама: якобы за публикацию своего первого рассказа в журнале "Костер" она дала автору взятку в виде украденного ею с работы куска органического стекла. Классик все наврал - стекла не было - в чем он впоследствии и сознался, напомнив, однако о праве творца на вымысел.
Гений и злодейство - две вещи взаимодополняющие. Не правда ль

Как я продавала яйца, макароны и мыло имени Жоржа Бизе
После девятого класса, летом 1975 года, я проходила школьную практику в бакалейном магазине на улице Чайковского. Перед тем, как меня пустили за прилавок, я получила от заведующей две инструкции:
- лучше недовесить 5 граммов, чем перевесить один;
- расфасовывая яйца по бумажным пакетам, желательно положить вниз одно треснутое: совсем битые можно продавать по 40 коп. десяток, а эти сойдут за целые.
Выполнять эти инструкции очень не хотелось, я и не стала. Да еще первый же день работы ко мне в отдел пришел дядька и купил по килограмму разных макарон. Макароны были толстые, их было трудно ломать и засовывать в кульки. А потом дядька показал красную книжечку "контрольная закупка" и отправился в подсобку проверять, не жулик ли я. Слава Богу, все сошлось до грамма.
А треснутое яйцо я как-то положила случайно, не заметив. Зато заметила покупательница и шваркнула этим яйцом о прилавок - только брызги полетели.
Зато я тайком расковыривала пакеты с сухими супчиками и съедала из них мясо (такие маленькие колбаски сушеного фарша). Остальное выкидывала, а за супы платила в кассу.
А еще я грызла казенный сахар - совершенно бесплатно.
А на коробочках с желудевым кофе писала карандашом всякие глупости, например такие:
Пусть "кофе" называется, но в нем
Ты кофе не отыщещь днем с огнем!
А на мыле "Кармен": Этим мылом мылся сам Жорж Бизе!
А однажды в продажу поступили бракованные макароны - они преставляли собой узлы и спирали причудливой формы. Я выбрала самые интересные, сделала из них букет и выставила на прилавок - рекламы для.
А дядька с красной книжечкой больше не приходил.

Как я ходила в гости к интеллигентным людям
Когда я была ребенком и подростком, мои родители дружили с очень интеллигентной семьей театроведов Д-ских. А я дружила с их дочерью Ирой (другой, не Ганкиной). Любимым нашим занятием было запереться в комнате и жечь свечки, заодно проверяя на горючесть все, что мы могли найти, например, ирины кисточки и краски. Родители в соседней комнате пили водку, говорили про умное и нам не мешали. А мы не докучали им.
Потом родители стали нам мешать, особенно Ире - они хотели сделать из нее такого же интеллигентного человека, как и они сами. Они заставляли Иру рисовать маслом и читать "Былое и Думы". А она хотела красить глаза и ногти, а читать не хотела ничего - из принципа.
В это время я окончила школу, и у меня появился Бойфренд, двадцатилетний поэт Сережа Олефир. Однажды он пригласил меня в кафе-мороженое и угостил шампанским. Потом мы пошли гулять и оказались возле дома Д-ских.
Очень гордая, что у меня есть такой крутой Бойфренд, к тому же пьяная от ста граммов шампанского, я решила зайти к Ире. Было около одиннадцати часов вечера. Мне открыл папа Д-ский. Испугавшись, что сейчас он меня выгонит, я быстро сказала:
- Вы не беспокойтесь, В.Н., я не к Вам пришла!... А Ира дома?
Д-ский онемел. Ира была дома, она уже ложилась спать. Я подумала, и сказала ей:
- Извини, я ненадолго. Мы тут с Сережей гуляем... Можно я в туалет схожу?
В туалет меня пустили, но родителям пожаловались. Потом они (мои родители) долго вспоминали о том, как я "нахамила Д-ским", и вообще: "Все наши интеллигентные друзья говорят, что ты ужасно воспитана".

Про собак
Довран (1973-1984) - моя первая собака, немецкая овчарка. Он принимал самое активное участие в культурной жизни города Ленинграда. Вот две истории.

Довран и Мейлах
Однажды мои родители пошли в гости к знакомой и взяли с собой Доврана. А там уже был Миша Мейлах, который тогда занимался йогой. Когда пришло время вечерней медитации, Миша попросил у хозяйки коврик, встал на голову и вышел в астрал. Вышел он туда, очевидно, весь - в комнате на коврике оставалась только бренная мишина оболочка, ничем не отличавшаяся от столба или дерева. Довран подошел к Мише, обнюхал его, убедился в неодушевленности предмета - и задрал заднюю лапу, отмечая границы своей территории.

Довран, Орфей и Эвридика
Однажды к нам пришел в гости друг семьи Юрий Димитрин, автор оперных либретто. Он всегда приходил читать свои новые тексты, на сей раз это была рок (зонг)-опера "Орфей и Эвридика". Юрий Георгиевич сел в кресло, достал рукопись и запел: "Орфей полюбил Эвридику. Какая старая история..."
В это время Довран достал из-под стола корзинку для бумаг и подал ее Димитрину. Тот сделал вид, что ничего не происходит, и продолжал петь: "Орфе-ей, Орфе-ей, Орфе-ей, и Эвридика...."
Не замечать корзинку было уже нельзя - Довран упорно совал ее Димитрину в руки, стучал ею по рукописи. "Уберите пса!" - возмутился Юрий Георгиевич, уверенный, что пес науськан специально. Папа велел Доврану идти на место, тот лег, но стоило Димитрину возобновить чтение, как все повторилось.
Тогда папа выгнал Доврана из комнаты и закрыл дверь на крючок. Пес начал подвывать и царапать дверь, читать было невозможно, Димитрин тихо свирепел. Папа запер Доврана в соседней комнате (моей) . Димитрин начал читать либретто сначала.
Первые три минуты было тихо. Мы слушали оперу. Потом из моей комнаты раздался страшный треск. Мы его игнорировали, Димитрин пел. Когда треск перешел в грохот, мы побежали смотреть, что случилось, и увидели вот что: пес возит по комнате мой диван и яростно рвет на нем обивку.
Донельзя возмущенный, Димитрин захлопнул папку и ушел. Через неделю он смягчился: позвонил и пригласил родителей слушать либретто к нему домой. В назначенное время они позвонили в дверь, Юрий Георгиевич открыл... В это время папа перегнулся через перила лестницы и крикнул: "Довран, ко мне!"
...Но все обошлось.
А еще Довран однажды покусал писателя Израиля Моисеевича Меттера - за то, что тот обозвал его Мухтаром.

Боря с Лешей и Леша с Борей
Наш дом на Марсовом поле - специальный дом, где живут знаменитости. Например, нашими соседями в свое время были писатель Юрий Павлович Герман и его сын режиссер Алексей Герман, профессор Борис Соломонович Мейлах и его сын литературовед Михаил Мейлах.
Однажды Алексей Герман завел себе собаку - большого черного терьера - и назвал его Боря. Мейлах-старший принял это на свой счет и тоже завел собаку - "помесь лайки с овчаркой", а попросту дворнягу - и назвал ее Леша.
Собак выгуливали в Михайловском саду или на Марсовом поле. "Вот Боря с Лешей, - говорили знакомые. - А вон и Леша с Борей".
Вместе они не гуляли - могли подраться. Собаки, разумеется.

Клапезейрум
С "Бедной Девушкой" Юлькой Б. мы были подружками четверть века назад, с ее мамой Викой дружила моя мама, а папа боялся, что они нас плохому научат. Сейчас-то я понимаю, что научить можно только того, кто сам хочет учиться.
Странные вещи остались в голове от тех лет. Спелись мы на любви к стихам - это я точно помню, но куда более сильное впечатление произвели наши беседы о том, что следить за собой - утомительное и никому не нужное занятие: "Ты представляешь! В холодной (отключили на месяц) воде стирать лямки от лифчика! Какой кошмар. Лучше я его вовсе носить не буду"... Несмотря на экстремистские взгляды, она всегда умудрялась быть стильной, чего о себе не скажу, увы.
Из юлькиных стихов запомнилась пьеса в стиле начала века, а в ней - песенка Шута с таким припевом: "Раз-два-три-Клапезейрум, Раз-два-три- Клапейрон". С Клапейроном более-менее ясно: был какой-то ученый, открывший вместе с Менделеевым какой-то закон. А вот Клапезейрум... Страшное дело.
Одна из наших последних встреч произошла, когда Юлька уже училась в Театральном. Меня буквально потряс ее рассказ о нравах, царящих в данном учебном заведении: речь шла о девушке (не Бедной, а другой), имевшей половые контакты с половиной курса. Ужас заключался даже не в этом, а в том, что счастливые обладатели затем делились друг с другом впечатлениями: "Ты знаешь, у NN кожа на жопе мягкая". Я сразу прикинула ситуацию на себя, представила, как лощеные ловеласы обсуждают мои физические недостатки (достоинств я в себе не предполагала) и в панике бежала из юлькиной квартиры на Петроградской.

Как газету назовете, так она и..
В 1977 году, окончив школу, я пошла работать в Газетный отдел Государственнной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. В холле библиотеки почему-то стоял памятник Ленину, а не Салтыкову-Щедрину. Мы предполагали, что Салтыков находится в библиотеке имени Ленина в Москве.
Работая там, я узнала, что кроме центральных, газеты бывают областные, городские, районные и многотиражки.
Областные были органами обкома КПСС, облисполкома и обкома ВЛКСМ, городские и районные - соответственно гор- и рай-. А многотиражки - органами дирекции, парткома, профкома и комитета комсомола предприятия, вуза, колхоза и т.п. Многотиражки выходили и в ИТУ - то есть, на зонах, но я не помню, чьими они были органами. Наверное, гражданина Начальника. Или Тамбовского волка.
Интересные у них бывали названия, особенно у многотиражек. Кроме "Призывов", "Впередов", всевозможных "правд" и "зорь", а также "За что-то-там" - их насчитывались десятки и сотни - были еще "Мясной гигант" (газета Ленинградского мясокомбината), "Голос ирригатора" (почти аллигатора), "Абельмановка" (газета фабрики имени Абельмана).
Еще была газета, названия которой не помню, но выходила она в Колхозе имени двенадцати расстрелянных рабочих. А в архиве мне показывали газету 20-х годов "Социалистическая переделка"!
Тюремные газеты назывались обычно "За честный труд"

"Папа, мне валеночки больше не нужны..."
Это историю в конце семидесятых перепечатывали друг у друга все советские газеты - от "Литературной" до районных.
"У пятилетнего Миши сегодня праздник. На день рождения мама купила ему новые валеночки! Но на улицу не пустила - сын был немного простужен. Завтра Миша пойдет гулять, а сегодня он весь день ходил по избе в новых валеночках и спать лег, поставив их возле своей кроватки. Мать уложила Мишу и ушла на работу в ночную смену. А что же папа подарит?
Папа ничего не подарил сыну. Федор пришел домой поздно, пошатываясь и дыша водочным перегаром. Ему было мало выпитого, хотелось еще. А денег нет! Что бы такое продать? Мутный взгляд Федора обшарил комнату и остановился на детских валеночках, стоящих возле кроватки. Недолго думая, Федор схватил их...
Миша проснулся от тяжелых шагов отца по комнате. Он увидел, как тот взял его новые валеночки, засунул их за пазуху и повернулся, чтобы уйти. Страшная мысла обожгла Мишу: отец украл валеночки! Он быстро вскочил с кроватки и в одних чулочках кинулся следом, протягивая худенькие ручки: "Папа! Папа! Вернись!" - но Федор и не думал останавливаться, он уходил по снегу все дальше и дальше, а Миша бежал за ним босиком по снегу. Мороз забирался в чулочки, щипал нежные детские ножки. Наконец они так закоченели. что Миша перестал их чувствовать и сел на снег. Вскоре его, к счастью, увидели соседи и отвезли в больницу.
А что же Федор? Даже в столь позднее время он нашел, где сбыть украденную вещь и купить спиртное. Напившись, он, как водится, нахулиганил и попал в милицию....
...Через две недели, трезвый, помятый и злой, возвращался Федор домой. Дверь избы была заперта, на стук выглянула соседка: "Изверг! Что ты сделал с мальчиком! Глаза бы мои не глядели..." Тут Федор все вспомнил и сердце его болезненно сжалось. Надо купить сыну новые валеночки! Он бросился на работу, умолял дать ему аванс. В гараже пожалели не столько беспутного механика, сколько ребенка, и денег дали. С новыми валеночками Федор пришел в больницу. Миша лежал на койке, до плеч укрытый одеялом, отец присел рядом: "Смотри, сыночек, что я тебе купил. Ты прости меня..."
Одинокая слезинка скатилась по восковой щеке мальчика. "Папа... Мне валеночки больше не нужны... У меня нет ножек".
...Страшный, нечеловеческий рев потряс больничную палату. Федор рыдал, уткнувшись лицом в казенное одеяло, а сын все гладил и гладил его по голове, повторяя: "Папа, у тебя волосы стали белые. Почему?"
Пересказала по памяти, почти наизусть. Вот ведь, как в душу-то западает настоящая Большая Литература!

Юбилеи, юбилеи, а я маленький такой
Стукнуло 25 лет со дня основания ЛЛАС - Ленинградской лиги автостопа. 29 апреля 1978 года состоялись первые-в-истории-человечества-гонки-на-попутных (каждое слово с большой буквы). Вот как это было.
В восемь часов утра на трассу возле станции метро "Звездная" вышли четыре странных человека в брезентовых штормовках с номерами. Это были гонщики, они же "попутщики": номер второй - Володя Дятленко, номер третий - угадайте, кто, номер четвертый - Лешка Воров, первый и до конца времен единственный президент Лиги автостопа, номер пятый - Ленка Дедкова (Эллер). Номер первый - Шурик Шугинин - на гонки не вышел: в последний момент он решил поехать на рыбалку.
Маршрут соревнований проходил по Московскому шоссе до развилки на Красное Село, а от Красного Села, по Таллинскому шоссе - до Нарвы, где и назначен был финиш в столовой с эстонским названием Sokla. Никаких границ в то время пересекать было не нужно, но все же на мосту через реку Нарву ощущалось нечто такое... На российском берегу, в Ивангороде, стоял в руинах (и до сих пор стоит) средневековый замок, который облазанный нами сверху донизу, вдоль и поперек. На эстонском берегу тоже есть крепость, целая и чистенькая.
...Итак, около двух часов пополудни номер третий прибыл на финиш. Первым пришел номер второй, Володя. Ему и достались лавры победителя, на которые, впрочем, претендовал еще и пятый номер - Ленка утверждала, что финишировала раньше всех, но покинула место встречи в поисках туалета. Увы, доказать свой приоритет ей было нечем. Это обстоятельство мы учли при проведении следующих гонок - теперь, приходя на финиш или на промежуточный пункт, участник наклеивал на километровый столб марку со своим номером и временем прибытия.
К трем часам вся команда была в сборе. Торжественно отметив рождение нового спортивного клуба фирменным эстонским фруктовым супом типа "компот из сухофруктов со сметаной" мы разбились на пары (Ленка с Володей, мы с Лешкой) и отправились домой. Само собой, на попутных.
Лига автостопа и теперь живее всех живых, только теперь она Петербургская и называется ПЛАС

Про телеграммы
В Лиге Автостопа телеграммы были средством оповещения родных и друзей о том, что находящиеся на трассе живы и целы. Заодно можно было сразу увидеть, где именно они находятся.
Чаще всего телеграммы приходили с Кольского полуострова и из Карелии. Образцы текста:
"ЫРВЩ" (текст верен твердят)
"Кисель съел водопроводчика что делать дальше"
"Много снега вышли мишку телеграфом"
"Накорми разносчика телеграмм огурцами" (наша подруга, получившая эту телеграмму, предложила почтальону огурец, но тот отказался)
"Планомерно и жестоко дубею"
и наконец:
"Дикое мясо привет от луи армстронга"
Все телеграммы исправно доходили - иногда с сакраментальными приписками типа "текст верен". Долгое время коллекция хранилась у меня, потом куда-то пропала.

Спиритический сеанс
Однажды мы с Лешкой Президентом, бессменным и непотопляемым президентом ЛЛАС/ПЛАС, затеяли спиритический сеанс. Вызывался великий дух Карачун - покровитель автостопщиков. Блюдечком служили игральные кости, языком общения - азбука Морзе (нечетные - точка, четные - тире, шестерка - пробел).
Мы кидали кости и записывали результат. Раз, другой, ... десятый... "М..Н...Е..." - сказал дух. Мы насторожились и продолжили сеанс. "Н...Е...Д....А...Р...О...М..." - сказал дух. "Ого!" - сказали мы. "Н...Е...Р...А...Д" - сказал дух. Кто-то ему не рад. Кто? Но дальше он стал выдавать полнейшую бессмыслицу. Устал, наверное.
Так мы до сих пор и не знаем, кого в том далеком 1980 году имел в виду великий дух автостопщиков Карачун.

О перфекционизме
Однажды я привела своего бойфренда Костика на заседание ЛИТО "Голос Юности" при ДК Профтехобразования. Предложили почитать любимые стихи - по кругу. Одна из девочек, ученица ПТУ или техникума, родом откуда-то из провинции, начала читать Цветаеву. Костик вскочил и выбежал за дверь. Я догнала его. Он был бледен, губы его дрожали, в глазах стояли слезы:
- Да как...она ...смеет! Марину...этим голосом...с этим акцентом...
И он заплакал.

Бродянский
В 70-х годах была театральная студия при ЛГУ. Из нее вышли разные интересные люди, например, режиссер Дмитрий Астрахан. Возглавлял эту студию некто Владимир Бродянский, личность, как говорят, совершенно выдающаяся. Я видела его один раз, запомнились глаза - наверное, такие были у толкиновских эльфов. Но поговорить с этим человеком мне не дали, сказали: не достойна ("к нему надо идти с чем-то, а ты?...). Возможно, и правильно. Не с чем было мне тогда к нему идти.
Моя подруга, которая там занималась, - равно как и остальные ученики Бродянского - его боготворила. То, что она рассказывала о студии, наводило на мысли не о театре, а о чем-то наподобие секты ("масонская ложа" - называли их злые языки). Впрочем, "секта" или "ложа" - слова с отрицательной окраской, а эти ребята во главе со своим наставником занимались хорошим делом - нравственным самосовершенствованием. Если я правильно поняла подругу, их целью было сделать светлее, чище и свободнее сначала себя, а затем - и окружающий мир. Самовоспитание, затем воспитание...
В конце 70-х Бродянский студию закрыл, женился на одной из своих студенток, родил троих детей и уехал жить на хутор. Следы его теряются.
Моя подруга тоже произвела на свет троих детей. Похоже, единственное, что ее сейчас волнует по-настоящему - это выживание. Мы не общаемся.

Голубые истории
У моего приятеля Вовочки был бойфренд Юра. Театральный художник и большой эстет - весь такой стильный, изысканный: длинные черные волосы, рубашка и джинсы тоже черные, и носки черные, а на них нашиты ма-аленькие искусственные брильянтики. Красота! (Что он в нашем Вовочке нашел, для меня - загадка. Ну да ладно...)
По заявкам трудящихся - две истории от Юры.

Первая голубая история
- Иду я как-то вечером по набережной Фонтанки. Вдруг рядом останавливается тачка, оттуда два жлоба: "Кошелек или жизнь!"
- Ну и как же ты, Юра, спасся?
- А я кинул в них зонтиком и убежал...

Вторая голубая история
Ездили мы с театром на гастроли на Сахалин. А там корейцев - видимо-невидимо. Вот как-то лежу утром у себя в номере, с большого бодуна, не то, чтобы встать - пошевелиться не могу. А дверь не заперта. Вдруг она приоткрывается и всовывается узкоглазая такая морда:
- Извините, вы не знаете. где тут корейцы живут?
- Ты на себя в зеркало посмотри!

Цыганы шумною толпой
В 1980-88 годах я училась в Петрозаводском университете, на заочном отделении филфака.
Одно из сильных впечатлений того периода - поиски жилья на время сессии. Где я только не жила! Во всех общагах по очереди, на квартирах - одна из них была квартирой руководителя местной филармонии, в гостинице обкома КПСС, в другой гостинице - по блату, организованному знакомым офицером КГБ, у пьяницы-бабки в пригородном районе Кукковка.
На пятом курсе летом я умудрилась вписаться в цыганский табор. Они жили на той же Кукковке - правда, в доме, но именно табором. За те дни, что я там жила, я так и не смогла сосчитать количество детей - оно все время менялось, причем в сторону увеличения. Дети спали прямо на полу, вповалку.
Однажды вечером, придя с занятий, я увидела, что под голову одному ребенку положили, скомкав, мой плащ, а другому вычесывают вшей моей расческой. Не помню, как я дожила до утра, в восемь вскочила, бегом кинулась в баню, час стояла под горячим душем, потом собрала манатки и уехала жить в общежитие. Цыганята, вызвавшиеся меня проводить, сперли зонтик - к их чести, единственное, что у меня там пропало. Ну, еще что-то из нижнего белья, но тут я сама виновата: постирала, повесила во дворе, и оно было унесено вместе с бельем остальных двадцати(сорока?) человек. На вопрос, где мои трусы, я получила ответ: "Не знаю. На, одень эти"...
Однажды при мне резали свинью. Дети позвали смотреть. Я пошла, но в решающий момент отвернулась.
В другой раз хозяйка - цыганская баронесса лет 60 - спросила меня, где живет Горбачев. Для простоты я сказала, что в Кремле. "Как?! Там же Ленин похоронен! Что ж он так на могиле и живет?" - испугалась хозяйка. И в ответ рассказала, что в поселке неподалеку есть секта людоедов, которые исповедуют "капитолическую веру".

Что русскому здорово, французу - беда
В Петрозаводском университете был преподаватель зарубежной литературы Лев Иваныч Мальчуков. Седовласый и вальяжный, он напоминал немецкого аристократа времен угасания Третьего Рейха.
Одну из своих лекций он начал так: "Запишите тему: Стендаль. Или, как говорят у нас в Пряжинском районе, СтЕндаль..."

Как встретишь Новый год, так его и про...шь
1982 год, мне 22, Новый Год в лесу (костер, палатка, лыжи, все радости). Около полуночи (точного времени никто не знал) мой тогдашний парень Лешка обещал фейерверк. Тогда этого добра не продавали, но Лешка где-то раздобыл ракету, воткнул ее в сугроб и поджег, велев всем отползать за кусты - мало ли, куда она полетит... Посидев в снегу за кустами минут пять, мы поняли, что ракета не полетит никуда - она погасла. Лешка, рискуя жизнью, по-пластунски подполз к ракете и зажег ее снова. Отполз. Ракета зашипела, все торжественно замерли. Ракета вылетела, воткнулась в соседний сугроб и погасла. Именно так я тот год и провела.

Тоже дата
В ноябре 1983 года, я сделала первый и единственный в моей жизни аборт. Спасибо маме, которая устроила по блату в хорошую больницу, - наркоз был общий, условия хорошие, персонал добрый. Для 1983 года - не такое уж частое явление.
Многие мои подруги испытали на себе "мясорубку" на улице Комсомола, а кое-кто и домашние аборты на кухонном столе сомнительной стерильности, вообще без наркоза, зато с кучей осложенений после. Я уже не говорю о фельдфебелеобразных, злобных тетках в районных женских консультациях и об их отношении к женщинам, решившимся на эту операцию - ко всем без исключения, независимо от причин.
И никаких тебе платных клиник, тем более - никакой "Ювенты", куда нынешние девочки, залетев, не боятся идти (а тогда - боялись настолько, что предпочитали "домашние средства", заканчивающиеся тем же абортом, только куда более тяжелым, и бесплодием или серией выкидишей впоследствии). За одно только это можно поблагодарить новые времена.
Интересно, если бы я оставила того ребенка... Родился бы, скорее всего, больной, если вообще живой (что-то там пошло не так с самого начала, даже в консультации не отговаривали). А вот Женьки с Машкой - не было бы.
Мария Борисовна и Евгения Борисовна Беркович появились на свет через полтора года в родильном отделении больницы им. Эрисмана. К этому историческому событию меня готовила целая интернациональная бригада: лечащий врач Нугзар Семенович Чхеидзе, ординатор Джон Макалей (из Нигерии, черный-пречерный, но очень симпатичный), доктор-кубинка, имени которой я не помню, и русские медсестры, имена которых, да простят меня славянофилы и почвенники, я тоже забыла. Во всяком случае дети мои получили прививку против ксенофобии, еще находясь в утробе.

Горе от ума
У одних знакомых маленький ребенок стал заикаться. Повели к логопеду. Тот говорит: у ребенка слишком быстрое развитие, речь не поспевает за мыслями (или мысли за речью - уже не помню), надо его оглуплять. А как, - спрашивают родители, - его оглуплять? - А пусть телевизор побольше смотрит.

Коты как зеркало русской демократии
В конце 80-х годов одним из симптомов приближающейся свободы в странах народной демократии стало внимание к котам. До тех пор признавали только собак - как зверей, имеющих стратегическое значение. Особенно уважали овчарок: они служили на границах и помогали доблестной милиции ловить врагов народа. К домашним котам относились пренебрежительно - дескать, бесполезная буржуйская игрушка, даже мышей не ловят. Кому он нужен, этот несоветский Васька? Вот Джульбарс - он ясно, кому нужен. И зачем.
Лишь при перестройке появились первые клубы любителей кошек, первые выставки. И то не сразу в СССР, а в сначала - Восточной Европе. Где-то году в 1988-м по телевизору, по Первой программе, вдруг показали международную выставку кошек - она проходила, кажется, в Чехословакии (помните такую страну?) Сюжет произвел эффект разорвавшейся бомбы: всем стало ясно, что теперь уже нет возврата к проклятому тоталитарному прошлому.

Леша
Леша был активистом демократического движения. Сперва он работал геологом, а потом торговал порнухой, которую сам же и печатал где-то в Эстонии. Он постоянно делал огромные долги, кредиторы звонили мне и угрожали по-всякому, а Леша сидел рядом и делал знаки: "Меня тут нет и ты не знаешь, где". Еще ему звонили из КГБ и приезжали на черной Волге, Леша убегал от них через окно.
Когда мне и моим родителям надоело жить с Лешей, я дала ему ключ от пустой квартиры, где была прописана, а сама наведывалась в гости по выходным. Однажды я пришла туда около полуночи и обнаружила, что дверь опечатана. Ключ, как было указано на бумажке с печатью, находился в отделении милиции. Добравшись до участка и думая, что сейчас мне предъявят для опознания труп, я узнала, что милицию вызвали соседи, потому что Леша забыл ключ в замке снаружи. С ним это часто случалось: Леша был рассеян. В квартире, которую открыл мне мент, мы с ним обнаружили кипы (горы!) порнушных брошюрок - заметим, было это аккурат после известного указа Горбачева о борьбе с порнографией. Я честно заложила менту Лешу и подарила брошюрку. Мент, довольный, ушел, а вскоре пришел пьяный Леша, который тут же получил по роже (символически) и был отправлен искать грузовик - вывозить дрянь к чертовой матери.
...Спустя несколько месяцев, когда Леша давно уже был исключен из моих бойфрендов, я узнала, что он задумался о душе и принял католическую веру. При этом он продолжал печатать и продавать порнуху, но изрядную часть выручки жертвовал на нужды прихода.
Сейчас Леша благополучно женат во второй раз. У него семеро детей, считая детей второй жены от первого брака.

Еще у меня был друг Клопский, который сейчас живет в Москве.
В 1991 году Клопский еще жил в Нижнем Новгороде, Леша - со мной, но ботинки у них были одинаковые, одновременно купленные в Ленинграде, черные, с псевдозамшевой вставкой. Различались только размером.
Однажды Леша поехал к Клопскому в гости. Обратно он уезжал впопыхах - как всегда, опаздывал на поезд. Поэтому он уехал в разных ботинках: один был его, 44-го размера, а другой - Клопского, на размер больше.
Леше было все равно, в чем ходить, а Клопскому - нет, лешин ботинок на него не налезал, к тому же он был очень грязный. Леша обещал выслать клопский ботинок в Нижний Новгород с поездом или бандеролью, но так и не выслал. А потом Клопский разбогател и купил себе новые ботинки.