Украина. По мотивам дискуссий

Народ разводят.
По площадям.

В тартарарах

Проходя по набережной Мойки-Пряжки, я всякий раз вспоминаю, как однажды провалилась в тартарары.
Весной 1996 года мы с мужем выполняли задание одного голландского журналиста. Заключалось оно в том, чтобы обойти город вдоль и поперек, записав в блокнот все объекты, могущие представлять интерес для иностранца: от дворцов и фешенебельных гостиниц, до колоритных забегаловок и петербургских дворов-колодцев.
Каждые выходные мы, определив маршрут по карте, брали блокнот, покупали бутылку коньяка и выходили на задание. Всякий раз, оказавшись в таком месте, где ни разу не был никто из нас (а таких мест, на удивление, в Петербурге хватало), мы останавливались и делали по большому глотку из бутылки. Я уже однажды писала об этом, вот здесь: http://www.livejournal.com/users/kototuj/128140.html
Собственно, все это присказка, а сказка вот.
Однажды мы отправились в поход втроем: Глеб, я и наша подруга Катька. По такому случаю коньяку было взято побольше, да и пили мы его, прямо скажем, не дожидаясь неразведанных мест. Путь наш лежал по Садовой, мимо Никольского собора и Мариинского театра, к далеким берегам Мойки-Пряжки, достигнув которых, мы были уже изрядно подшофе.
И тут мы увидели Заброшенный Дом - небольшой, этажа в два. На крыше дома веселились дети, дверь была гостеприимно открыта, и мы с Катькой решили разведать, что внутри, а заодно в очередной раз хлебнуть из бутылочки (Каракал, не имеющий вкуса к таким приключениям, остался снаружи).
В доме было темно. Слева от лесенки, ведущей на второй этаж, разверзлась черная, ничем не огороженная пропасть, из которой валил пар, припахивающий серой. "Интересно, сколько детишек туда уже провалилось?" - цинично заметил кто-то из нас. Я сделала еще шаг... и почувствовала, что падаю вниз. Но не успела испугаться - под ногами оказалась какая-то опора, видимо та самая труба, источник инфернального пара. Со стороны Катьки это выглядело так: моя голова, торчащая из дыры, и руки, судорожно вцепившиеся в ее край (на самом деле я стояла твердо, но очень боялась выронить сумку с коньяком).
- Руку! Быстро давай руку!! - скомандовала Катька дрожащим голосом, приготовившись спасать меня, может быть, ценой собственной жизни.
- Сумку! Сумку держи!!! - повторяла и повторяла я, протягивая нашу главную ценность.
Катька ничего не поняла - видимо, решила, что у меня от страха поехала крыша - но сумку взяла, а затем, с катькиной помощью, и я выбралась из преисподней. Вид у меня был соответствующий, но это уже роли не играло, а синяки по всему телу я обнаружила только наутро.
Потом мы допили коньяк и пошли за добавкой в Джаз-клуб, который тогда располагался в ДК Связи на Большой Морской. Помню, что там я лихо отплясывала с каким-то жгучим брюнетом в длинном черном плаще, тоже весьма инфернальным - под стать всему приключению.

Борис Беркович: новое

***
Я вчера городище копал.
Черепок под мотыгу попал,
А на нем, опустившись на щит
Фараонова птица пищит.

Почему же тюремщик всего
Для портрета избрал своего
Не быка, не крылатого льва,
А пичугу тилинь-голова?

Это буква ивритская йод
Это существование пьет
Из висящего в небе лотка,
А напьется, взлетит - и пока.

Полетит над каленой землей,
Над густой, бесхребетной лозой,
Над светящейся дробью камней.
Тени, тени, вы стали темней.

Могила праведника
Вы помните, как пахнет в гротах?
Прохладой, плесенью, мочой.
Просительница в черных ботах
Перед мерцающей свечой

Устали почки, ноют почки,
Сестра отсуживает дом,
И три пощечины от дочки,
Как три удара топором.

Фитиль глядит в стаканчик плоский,
Записывает плач огнем,
И отражаясь в жидком воске
Все тонет - не утонет в нем.

А это, Karakal, тебе (вместо деклараций)

Любимые стихи Каракала

"Люби лишь то, что редкостно и мнимо,
что крадется окраинами сна,
что злит глупцов, что смердами казнимо,
как родине, будь вымыслу верна.
Как звать тебя? Ты полу-Мнемозина,
полумерцанье в имени твоем,
и странно мне по сумраку Берлина
с полувиденьем странствовать вдвоем.
Наш час настал. Собаки и калеки
одни не спят. Ночь летняя легка.
Автомобиль проехавший навеки
последнего увез ростовщика.

Близ фонаря, с оттенком маскарада,
лист жилками зелеными сквозит.
У тех ворот - кривая тень Багдада,
а та звезда над Пулковом висит.
За пустырем, как персик, небо тает:
вода в огнях, Венеция сквозит, -
а улица кончается в Китае,
а та звезда над Волгою висит.
Но вот скамья под липой освещенной...
Ты оживаешь в судорогах слез:
я вижу взор, сей жизнью изумленный,
и бледное сияние волос.

Есть у меня сравненье на примете
для губ твоих, когда целуешь ты:
нагорный снег, мерцающий в Тибете,
горячий ключ и в инее цветы.

Ночные наши бедные владенья,
забор, фонарь, асфальтовую гладь
поставим на туза воображенья,
чтоб целый мир у ночи отыграть.
Не облака, а горные отроги,
костер в лесу, не лампа у окна.
О, поклянись, что до конца дороги
ты будешь только вымыслу верна.

О, поклянись, что веришь в небылицу,
что будешь только вымыслу верна,
что не запрешь души своей в темницу,
не скажешь, руку протянув: стена..."

(А. Градский - В. Набоков) 1988

хроника

вышиб дно и вышел вон