kototuj | Сергей Тиханов

Любите ли вы прозу Тиханова, как люблю ее я? Это же самый настоящий современный Веничка Ерофеев.

* * *
От Октябрьской и до Площади Ленина - как от вторника и до субботы: едешь целую вечность, какие только мысли в голову не придут.

Неприятности действовали на него своеобразно: он засыпал. А так он не спал. В любое время ночи, когда уже неудобно звонить самым близким друзьям, ему - можно было позвонить и услышать его бодрое: - А, так я все равно не спал. Да только никто ему не звонил! Кому он был нужен? - со своей нелепой бородой, дурацкими открыточками... "Честь и уважение сну! Это первое. Сторонитесь от всех, кто дурно спит и бодрствует ночью". А тут он уснул. Как только Крохобор сообщил ему эту новость ужасную, через которую столько людей потом покоцало-поломало, он проговорил: - Ну тогда я не знаю... - опустил голову на подушку и уснул. А Крохобор и тот, второй, продолжали пить. Когда начали вторую бутылку, Крохобор наконец заметил, что Известняк, а именно так зовут нашего героя, спит на диване, уткнувшись головой в подушку.
- Гляди-ка, - показал он тому, второму, - этот-то уснул, а говорили он никогда не спит.
- Пиздят. - небрежно определил тот, второй.
- Да, - удивлялся Крохобор, - попей-ка ее, родимую...

Пора уже выходить, на ветер, на мороз. Ну что же, дует ветер, лает собака или это как-то по-другому, Серёженька?..

* * *
Похмелялся утром на дворе.

* * *
Старые дрожжи

Он похмелился грубо и как-то физиологически просто: плеснул в свое чрево стаканяку бодяжной водки, совершил всеми мышцами лица какое-то неопределенное круговое движение и сердито крякнул на бичей, разложивших на мятой газете вареные яйца, куски хлеба и карамель "Барбарис".
- Вот ведь люди, - подумал он, - запивают, закусывают, занюхивают, а я - запоминаю, то есть в смысле вспоминаю. Как это там про кентавра? Порой из рюмочной идешь, нахлынет вдруг невесть откуда и по спине пройдет как дрожь... брр (тут его лицевые мышцы совершили слабый полукруг) какая-то там жажда чуда. Или лучше просто закрыть глаза, а потом открыть и пусть будет уже не здесь и не теперь, никакая не гнилая весна, а пусть будет осень, набережная Енисея, ярко-желтые деревья будут величественно спускаться с сопок и мы снова будем вместе... Он открыл глаза: перед ним лежала грязная Ипподромская, вдобавок за несколько шагов, которые он прошел с закрытыми глазами, он успел вляпаться в собачий кал. - Уведи меня в ночь, где течет Енисей! - свирепо заорал он на оторопевшую торговку овощами, яростно скребя ботинками об асфальт: - у, блядь!
И он пошел, казалось бы, куда глаза глядят, хотя на самом деле маршрут его был четко определен: до дома оставались три рюмочные - в сарае на Демьянке, в Военторге и в бывшей блинной.

* * *

Вот и кирики-мокродырики прошли и следом за ними без перерыва - Афиноген, когда лето перешагивает знойный возраст и все пташки впадают в задумчивость. А это значит - всё. Август.
Знаешь, тут совсем рядом есть кусочек какого-то призрачного курортно-приморского городка, с такой необычной для Новосибирска атмосферой - с праздничными ризалитами, с южными ракурсами, тенями и лестницами; натурально одесско-тбилисскими балкончиками, двориками и окнами… И насыпи, облицованные камнями, стоят - словно фрагменты несбывшихся цитаделей или набережных. Деревья вот только подводят: ни каштанов тебе, ни мирта… Одни клены и тополя, клены и тополя… Ни лавров, блядь, нет, ни вишен!
И хотя ограничен этот кусочек улицами с самыми что ни на есть сибирскими названиями: Каинской, Колыванской и Сибревкома, и окружен он типичнейшей и характернейшей новониколаевской городской застройкой начала прошлого века со всеми этими треугольными фронтонами, трехчастными аттиками, и пропильной, и накладной резьбой и непременной огромной розеткой "солнышко" - солярным знаком, все ж таки он есть, и я прихожу туда - каждую неделю. Он наполнен нежной, тонкой и светлой грустью о навсегда ушедших, невозвратных временах и даже в самые короткие, самые безысходные сумрачные декабрьские дни он дарит мне кусочек сказочной, так и не сбывшейся мечты.