kototuj | Кафельщик (начало романа)

В одном из последних воплощений моих на земле я был учеником кафельщика. Возможно поэтому, даже приближаясь к ванной комнате, я часто чувствовал необъяснимое почтение. Клетчатая структура пола и стен напоминала тетрадь, в которую невидимыми, должно быть, чернилами была занесена вся моя прошлая, настоящая и будущая жизнь. Зная нечто о первой и неспособный прочитать третью, во второй я чувствовал себя бессильным; не положив ни одной плитки, я решил посвятить себя заботе об уже существующих, так что мокрицы и следы от тапочек не оставляли мне ни минуты покоя.
Так, в неустанных трудах, проходила моя ночь. Наутро я засыпал изможденный и видел кафельщика во всем его величии. Он с ловкой небрежностью опытного жонглера подбрасывал в воздух и ловил белоснежные квадратики плиток и диковинные инструменты, имени которым я в нынешней своей жизни не знал. Когда я приближался, кафельщик останавливался и называл мое имя - старое, а не то, которым я пользуюсь сейчас. Оно звучало столь же причудливо и странно, как и названия его инструментов.
- Николай! - вот как звал меня мой учитель из прежней жизни.
- ...кооо... лаййй... - стеклянно дрожа, отзывалось во мне.
Этим "ко" он будто соскабливал грязь со стенок моей грубой души, и этим "лай" он обмазывал их клейким раствором, чтоб наложить сверкающую плитку. Но была ли она в конце концов наложена - этого я не знал, и это - мучило меня.
Однажды, путешествуя по делам, не имеющим отношения к теме этого рассказа, как и к главной теме моей жизни, я оказался в одном городке, где по счастливому стечению обстоятельств находился музей кафеля. В нем, как я убедился, кропотливо сохранялись все сведения о деяниях Петра Лопатки, Григория Скребка и прочих знаменитых кафельщиков, но не было ни единого свидетельства о славе моего учителя. Я решился заполнить эту лакуну. И поскольку все, что я когда-либо узнавал о мастере, приходило ко мне исключительно в сновидениях, я стал спать не только по ночам, но и днем. Сон сделался моим постоянным спутником.
Мне удалось уговорить служителей музея, что мое пребывание у них именно в таком состоянии необходимо для развития науки. Они отвели мне раскладушку в подсобной комнате. Просыпаясь, я пил с коллегами цикорий и без всякой жадности рассказывал им узнанное во сне. Это были самые разнообразные сведения о самых разнообразных вещах - от приготовления карамельного пунша до системы модальных глаголов в языке вымершего народа Уку.
Вот только учитель мой, с тех пор как я поселился в музее, почти перестал посещать мои сны. А если и приходил, то вел себя не так как раньше. Ни того грозного "ко", ни обнадеживающего "лай", ни тем более третьего - неизвестного, но главного - слога накладывания плитки - не слышал я от него. Слышал лишь недовольное бормотание, и не знал, как вернуть доверие учителя. Я смутно догадывался, в чем было дело. Имя мастера! Как я ни бился, комбинируя снотворные пилюли и снадобья из трав, оно оставалось для меня неизменной тайной. Имя - вот ключ ко всему, включая, может быть, и сам сокровенный смысл моей жизни. Таким образом, наши с учителем имена завязались в тугой узел: чтобы мастер позвал меня, мне надо было позвать мастера, но кроме него самого, все так же сердито бормочущего, никто не мог сказать мне, как это сделать.
Коллеги, с некоторых пор относившиеся ко мне как к обаятельному сонно-бездействующему казусу, удивились, когда я попросил у них книги по истории кафельного ремесла. Тем же вечером они отвели меня в святая святых - место, где, к стыду своему, я за эти месяцы не был еще ни разу - в музейную библиотеку.
Десятки стеллажей втрое выше человеческого роста окружили меня. Сотни, тысячи разноцветных корешков, плотно пригнанных друг к другу, как кафельная плитка, составляли завораживающий узор, возможно - загадку, которую мне предстояло разгадать.
Однако я никогда не занимался раньше систематическим чтением, и долгое время просто ходил вдоль полок, не зная как к ним подступиться, пока не увидел , что мои товарищи переглядываются, тщетно пытаясь сдержать смех, а то, что принял я за книжные корешки, на самом деле и было образцами кафельной плитки, к тому же намертво склеенными между собой...
Не обращая внимания на вероломных коллег, я достал блокнот и тщательно срисовал туда узоры со стен, после чего навеки покинул и это хранилище, и этот музей, и этот город.
Добравшись до вокзала, я понял, что не знаю, куда собственно направиться. Дел у меня больше не было, так как устроившись в музей, я бросил работу, и дома меня тоже никто не ждал. Поэтому я просто сел в первый подошедший поезд, вверив свою судьбу кондуктору, забрался на верхнюю полку и раскрыл блокнот. Это никак нельзя было назвать чтением. Ни на одном языке - включая язык Уку - я не смог бы пересказать того, что открывалось мне только при перелистывании моих зарисовок.
Я не замечал, сколько прошло времени, пока поезд не остановился на крошечной станции, где не было даже платформы. Я спрыгнул прямо на насыпь и впервые за много месяцев ощутил под ногами твердую почву. Насладившись этим полузабытым чувством, я двинулся по направлению к группе строений. Навстречу мне ковылял старик. Я остановил старика и спросил, что это за место. На мой вопрос он покачал головой, поднес левую руку ко рту, а правую - к уху, затем поменял руки местами и беззвучно зашевелил губами - тогда я понял, что мой собеседник, скорее всего, глухонемой. Подобрав какую-то щепку, я написал на дорожке два слова: ГДЕ Я? Тут старик вновь пожевал губами и кончиком своей трости начертил на земле маленький план города.
Он делал это с необычайной быстротой - будто не в первый раз, и, закончив работу, указал мне на высокое здание в самом центре. Видимо, это была ратуша, куда следовало первым делом направиться приезжему.
На прощание старик подал мне руку и неестественно растягивая гласные - как делают это люди, много лет не открывавшие рта для разговора, - произнес:
"Добро пожаловать, господин Николай!"

(с)